Тогда Джим понял.
Он покинул один мир из-за какого-то инстинктивного прыжка, теперь другой мир – созданный его руками – рушится над его головой.
Небезопасно его слуге выходить к его народу!
Думаю, именно в этот момент он решил встретить катастрофу так, как, по его мнению, только и можно было ее встретить; но мне известно лишь, что он, не говоря ни слова, вышел из своей комнаты и сел перед длинным столом, во главе которого привык улаживать дела своего народа, ежедневно возвещая истину, оживотворявшую, несомненно, его сердце.
Никто не сможет вторично отнять у него покой.
Он сидел, словно каменное изваяние.
Тамб Итам почтительно заговорил о приготовлениях к обороне.
Девушка, которую он любил, вошла и обратилась к нему, но он сделал знак рукой, и ее устрашил этот немой призыв к молчанию.
Она вышла на веранду и села на пороге, словно своим телом охраняя его от опасности извне.
Какие мысли проносились в его голове, какие воспоминания?
Кто может ответить?
Все погибло, и он – тот, кто однажды уклонился от своего долга, вновь потерял доверие людей.
Думаю, тогда-то он и попробовал написать – кому-нибудь – и отказался от этой попытки.
Одиночество смыкалось над ним.
Люди доверили ему свои жизни – и, однако, никогда нельзя было, как он говорил, заставить их понять его.
Те, что были снаружи, не слышали ни единого звука.
Позже, под вечер, он подошел к двери и позвал Тамб Итама.
– Ну что? – спросил он.
– Много льется слез.
И велик гнев, – сказал Тамб Итам.
Джим поднял на него глаза.
– Ты знаешь, – прошептал он.
– Да, Тюан, – ответил Тамб Итам. – Твой слуга знает, и ворота заперты.
Мы должны будем сражаться.
– Сражаться!
За что? – спросил он.
– За наши жизни.
– У меня нет жизни, – сказал он.
Тамб Итам слышал, как вскрикнула девушка у двери.
– Кто знает? – отозвался Тамб Итам. – Храбрость и хитрость помогут нам, быть может, бежать.
Велик страх в сердцах людей.
Он вышел, размышляя о лодках и открытом море, и оставил Джима наедине с девушкой.
У меня не хватает мужества записать здесь то, что она мне открыла об этом часе, который провела с ним в борьбе за свое счастье.
Была ли у него какая-нибудь надежда – на что он надеялся, чего ждал – сказать невозможно.
Он был неумолим, и в нарастающем своем упорстве дух его, казалось, поднимался над развалинами его жизни.
Она кричала ему: «Сражайся!»
Она не могла понять.
За что ему было сражаться?
Он собирался по-иному доказать свою власть и подчинить роковую судьбу.
Он вышел во двор, а за ним вышла, шатаясь, она, с распущенными волосами, искаженным лицом, задыхающаяся, и прислонилась к двери.
– Откройте ворота! – приказал он.
Потом, повернувшись к тем из своих людей, что находились во дворе, он отпустил их по домам.
– Надолго ли, Тюан? – робко спросил один из них.
– На всю жизнь, – сказал он мрачно.
Тишина спустилась на город после взрыва воплей и стенаний, пролетевших над рекой, как порыв ветра из обители скорби.
Но шепотом передавались слухи, вселяя в сердца ужас и страшные сомнения.
Грабители возвращаются на большом корабле, с ними много людей, и никому во всей стране не удастся спастись.
То смятение, какое бывает при катастрофе, овладело людьми, и они шепотом делились своими подозрениями, поглядывая друг на друга, словно увидели зловещее предзнаменование.
Солнце клонилось к лесам, когда тело Даина Уориса было принесено в кампонг Дорамина.
Четыре человека внесли его, завернутого в белое полотно, которое старая мать выслала к воротам, навстречу своему возвращающемуся сыну.