Они опустили его к ногам Дорамина, и старик долго сидел неподвижно, положив руки на колени и глядя вниз.
Кроны пальм тихонько раскачивались, и листья фруктовых деревьев шелестели над его головой.
Когда старый накхода поднял наконец глаза, весь его народ во всеоружии стоял во дворе.
Он медленно обвел взглядом толпу, словно разыскивая кого-то.
Снова подбородок его опустился на грудь.
Шепот людей сливался с шелестом листьев.
Малаец, который привез Тамб Итама и девушку в Самаранг, также находился здесь.
Он – Дорамин – был «не так разгневан, как многие другие», – сказал он мне, но поражен великим ужасом и изумлением «перед судьбой человеческой, которая висит над головами людей, словно облако, заряженное громом».
Он рассказал мне, что, по знаку Дорамина, сняли покрывало с тела Даина Уориса, и все увидели того, кого они так часто называли другом белого Лорда; он не изменился, веки его были слегка приподняты, словно он пробуждался от сна.
Дорамин наклонился вперед, как человек, разыскивающий что-то упавшее на землю.
Глаза его осматривали тело с ног до головы, быть может, отыскивая рану.
Рана была маленькая, на лбу; и ни слова не было сказано, когда один из присутствовавших нагнулся и снял серебряное кольцо с окоченевшего пальца.
В молчании подал он его Дорамину.
Унылый и испуганный шепот пробежал по толпе, увидевшей этот знакомый амулет.
Старый накхода впился в него расширенными глазами, и вдруг из груди его вырвался отчаянный вопль – рев боли и бешенства, такой же могучий, как рев раненого быка; и величие его гнева и скорби, понятных без слов, вселило великий страх в сердца людей.
После этого спустилась великая тишина, и четыре человека отнесли тело в сторону.
Они положили его под деревом, и тотчас же все женщины, домочадцы Дорамина, начали протяжно стонать; они выражали свою скорбь пронзительными криками. Солнце садилось, и в промежутках между стенаниями слышались лишь высокие певучие голоса двух стариков, читавших нараспев молитвы из корана.
Примерно в это время Джим стоял, прислонившись к пушечному лафету, и, повернувшись спиной к дому, глядел на реку, а девушка в дверях, задыхающаяся словно после бега, смотрела на него через двор.
Тамб Итам стоял неподалеку от своего господина и терпеливо ждал того, что должно произойти.
Вдруг Джим, казалось, погруженный в тихие размышления, повернулся к нему и сказал:
– Пора это кончать.
– Тюан? – произнес Тамб Итам, быстро шагнув вперед.
Он не знал, что имеет в виду его господин, но как только Джим пошевельнулся, девушка вздрогнула и спустилась вниз, во двор.
Кажется, больше никого из обитателей дома не было видно.
Она слегка споткнулась и с полдороги окликнула Джима, который снова как будто погрузился в мирное созерцание реки.
Он повернулся, прислонившись спиной к пушке.
– Будешь ты сражаться? – крикнула она.
– Из-за чего сражаться? – медленно произнес он. – Ничто не потеряно.
С этими словами он шагнул ей навстречу.
– Хочешь ты бежать? – крикнула она снова.
– Бежать некуда… – сказал он, останавливаясь, и она тоже остановилась, впиваясь в него глазами.
– И ты пойдешь? – медленно проговорила она.
Он опустил голову.
– А! – воскликнула она, не спуская с него глаз. – Ты безумен или лжив.
Помнишь ли ту ночь, когда я умоляла тебя оставить меня, а ты сказал, что не в силах?
Что это невозможно?
Невозможно!
Помнишь, ты сказал, что никогда меня не покинешь?
Почему?
Ведь я не требовала никаких обещаний.
Ты сам обещал – вспомни!
– Довольно, бедняжка, – сказал он. – Не стоит того, чтобы меня удерживать…
Тамб Итам сказал, что, пока они говорили, она хохотала громко и бессмысленно.
Его господин схватился за голову.
Он был в обычном своем костюме, но без шлема.
Вдруг она перестала смеяться.
– В последний раз… Будешь ты защищаться? – с угрозой крикнула она.
– Ничто не может меня коснуться, – сказал он с последним проблеском великолепного эгоизма.
Тамб Итам видел, как она наклонилась вперед, простерла руки и побежала к нему.
Она бросилась ему на грудь и обвила его шею.