Его седовласый помощник, первоклассный моряк – славный старик, но по отношению к своему командиру самый грубый штурман, какого я когда-либо видел, – со слезами на глазах рассказывал эту историю.
По словам помощника, когда он утром вышел на палубу, Брайерли находился в штурманской рубке и что-то писал.
– Было без десяти минут четыре, – так рассказывал помощник, – и среднюю вахту, конечно, еще не сменили.
На мостике я заговорил со вторым помощником, а капитан услышал мой голос и позвал меня.
Сказать вам правду, капитан Марлоу, мне здорово не хотелось идти, – со стыдом признаюсь, я терпеть не мог капитана Брайерли. Никогда мы не можем распознать человека.
Его назначили, обойдя очень многих, не говоря уже обо мне, а к тому же он чертовски умел вас унизить: «с добрым утром» он говорил так, что вы чувствовали свое ничтожество.
Я никогда не разговаривал с ним, сэр, иначе, как по долгу службы, да и то мог только принудить себя быть вежливым. (Он польстил себе.
Я частенько удивлялся, как может Брайерли терпеть такое обращение.)
– У меня жена и дети, – продолжал он. – Десять лет я служил Компании и, по глупости своей, все ждал командования.
Вот он и говорит мне:
«Пожалуйте сюда, мистер Джонс», – этаким высокомерным тоном: «Пожалуйте сюда, мистер Джонс».
Я вошел.
«Отметим положение судна», – говорит он, наклоняясь над картой, а в руке у него циркуль.
По правилам, помощник должен это сделать по окончании своей вахты.
Однако я ничего не сказал и смотрел, как он отмечал крохотным крестиком положение судна и писал дату и час.
Вот и сейчас вижу, как он выводит аккуратные цифры; семнадцать, восемь, четыре до полудня. А год был написан красными чернилами наверху карты.
Больше года капитан Брайерли никогда не пользовался одной и той же картой.
Та карта теперь у меня.
Написав, он встал, поглядел на карту, улыбнулся, потом посмотрел на меня и говорит:
«Тридцать две мили держитесь этого курса, и все будет в порядке, а потом можете повернуть на двадцать градусов к югу».
В тот рейс мы проходили к северу от Гектор-Бэнк.
Я сказал:
«Да, сэр!» – и подивился, чего он так хлопочет: ведь все равно я должен был вызвать его перед тем, как изменить курс.
Тут пробило восемь склянок; мы вышли на мостик, и второй помощник, прежде чем уйти, доложил, по обыкновению: «Семьдесят один по лагу».
Капитан Брайерли взглянул на компас, потом поглядел вокруг.
Небо было темное и чистое, а звезды сверкали ярко, как в морозную ночь в высоких широтах.
Вдруг он говорит со вздохом:
«Я пойду на корму и сам поставлю для вас лаг на нуль, чтобы не вышло ошибки.
Еще тридцать две мили держитесь этого курса, и тогда вы будете в безопасности.
Ну, скажем, поправка к лагу – процентов шесть. Значит, еще тридцать миль этим курсом, а затем возьмете лево руля сразу на двадцать градусов.
Не стоит идти лишних две мили. Не так ли?»
Никогда я не слыхал, чтобы он так много говорил, – и бесцельно, как мне казалось.
Я ничего не ответил.
Он спустился по трапу, а собака, которая – куда бы он ни шел – днем и ночью следовала за ним по пятам, тоже побежала вниз.
Я слышал, как стучали его каблуки по палубе; потом он остановился и заговорил с собакой: «Назад, Ровер!
На мостик, дружище!
Ступай, ступай!»
Потом крикнул мне из темноты:
«Пожалуйста, заприте собаку в рубке, мистер Джонс».
В последний раз я слышал его голос, капитан Марлоу.
То были последние слова, какие он произнес в присутствии живого существа, сэр.
Тут голос старика дрогнул.
– Видите ли, он боялся, как бы бедный пес не прыгнул вслед за ним, – продолжал он, заикаясь. – Да, капитан Марлоу, он установил для меня лаг; он – поверите ли? – даже смазал его капелькой масла: лейка для масла стояла вблизи, – там, где он ее оставил.
В половине шестого помощник боцмана пошел со шлангом на корму мыть палубу; вдруг он бросает работу и бежит на мостик. «Не пройдете ли вы, – говорит, – на корму, мистер Джонс?
Странную я тут нашел штуку.
Мне бы не хотелось к ней притрагиваться».
То был золотой хронометр капитана Брайерли, старательно подвешенный за цепочку к поручням.
Как только я его увидел, что-то меня словно ударило, сэр.
Ноги мои подкосились.
И я понял, я точно своими глазами видел, как он прыгнул за борт; я бы мог даже сказать, где он остался.