А может быть – и совсем.
Кто знает, с какой лестной для него точки зрения рассматривал он собственное свое самоубийство?
– Капитан Марлоу, как вы думаете, почему он покончил с собой? – спросил Джонс, сжимая ладони. – Почему?
Это превосходит мое понимание.
Почему?
Он хлопнул себя по низкому морщинистому лбу.
– Если бы он был беден, стар, увяз в долгах… неудачник… или сошел с ума… Но он был не из тех, что сходят с ума; э, нет, можете мне поверить!
Чего помощник не знает о своем шкипере, того и знать не стоит.
Молодой, здоровый, обеспеченный, никаких забот… Вот я сижу здесь иногда и думаю, думаю, пока в голове у меня не загудит.
Ведь была же какая-то причина.
– Можете не сомневаться, капитан Джонс, – сказал я, – причина была не из тех, что могут потревожить нас с вами. И тут словно свет озарил затемненный рассудок бедного Джонса: напоследок старик произнес слова, поражающие своей глубиной.
Он высморкался и скорбно закивал головой:
– Да, да! Ни вы, ни я, сэр, никогда не были о себе такого высокого мнения.
Конечно, воспоминания о последнем моем разговоре с Брайерли окрашены тем, что я знаю о его самоубийстве, происшедшем так скоро после этого разговора.
В последний раз я говорил с ним в то время, когда шло судебное следствие.
После первого заседания мы вместе вышли на улицу.
Он был раздражен, что я отметил с удивлением: снисходя до беседы, он всегда бывал совершенно хладнокровен и относился к своему собеседнику с какой-то веселой терпимостью, словно самый факт его существования считал забавной шуткой.
– Они заставили меня принять участие в разборе дела, – начал он, а затем стал жаловаться на неудобство ходить каждый день в суд. – Одному богу известно, сколько времени это протянется.
Дня три, я думаю.
Я слушал его молча. По моему мнению, это был лучший способ держаться в стороне.
– Что толку?
Это – глупейшее дело, какое только можно себе представить, – продолжал он с жаром.
Я заметил, что другого выхода не было.
Он перебил меня с каким-то сдержанным бешенством:
– Все время я чувствую себя дураком.
Я поднял на него глаза.
Это было уже слишком – для Брайерли, говорящего о самом себе.
Он остановился, ухватил меня за лацкан пиджака и тихонько его дернул.
– Зачем мы терзаем этого молодого человека? – спросил он.
Этот вопрос был так созвучен с похоронным звоном моих мыслей, что я отвечал тотчас же, мысленно представив себе улизнувшего ренегата:
– Пусть меня повесят, если я знаю, но он сам идет на это.
Я был изумлен, когда он ответил мне в тон и произнес фразу, которая до известной степени могла показаться загадочной.
– Ну да.
Разве он не понимает, что его негодяй шкипер улизнул?
Чего же он ждет?
Его ничто не спасет.
С ним кончено.
Несколько шагов мы прошли молча.
– Зачем жрать всю эту грязь? – воскликнул он, употребляя энергичное восточное выражение – пожалуй, единственное проявление энергии к востоку от пятидесятого меридиана.
Я подивился ходу его мыслей, но теперь считаю это вполне естественным: бедняга Брайерли думал, должно быть, о самом себе.
Я заметил ему, что, как известно, шкипер «Патны» устлал свое гнездышко пухом и мог всюду раздобыть денег, чтобы удрать.
С Джимом дело обстояло иначе: власти временно поместили его в Доме моряка, и, по всей вероятности, у него в кармане не было ни единого пенни.
Нужно иметь некоторую сумму денег, чтобы удрать.
– Нужно ли?
Не всегда, – сказал он с горьким смехом. Я сделал еще какое-то замечание, а он ответил: – Ну так пускай он зароется на двадцать футов в землю и там и остается!
Клянусь небом, я бы это сделал!
Почему-то его тон задел меня, и я сказал:
– Есть своего рода мужество в том, чтобы выдержать это до конца, как делает он, а ведь ему хорошо известно, что никто не потрудится его преследовать, если он удерет.
– К черту мужество! – проворчал Брайерли. – Такое мужество не поможет человеку держаться прямого пути, и я его в грош не ставлю.
Вам следовало бы сказать, что это своего рода трусость, дряблость.