Вот что я вам предлагаю: я дам двести рупий, если вы приложите еще сотню и уговорите парня убраться завтра поутру.
Он производит впечатление порядочного человека – он поймет.
Должен понять!
Слишком отвратительна эта огласка: можно сгореть со стыда, когда серанги, ласкары, рулевые дают показания.
Омерзительно!
Неужели вы, Марлоу, не чувствуете, как это омерзительно? Вы, моряк?
Если он скроется, все это сразу прекратится.
Брайерли произнес эти слова с необычным жаром и уже полез за бумажником.
Я остановил его и холодно сказал, что, на мой взгляд, трусость этих четверых не имеет такого большого значения.
– А еще называете себя моряком! – гневно воскликнул он.
Я сказал, что действительно называю себя моряком, и – смею надеяться – не ошибаюсь.
Он выслушал и сделал рукой жест, который словно лишал меня моей индивидуальности, смешивал с толпой.
– Хуже всего то, – объявил он, – что у вас, ребята, нет чувства собственного достоинства. Вы мало думаете о том, что должны собой представлять.
Все это время мы медленно шли вперед и теперь остановились против Управления порта, неподалеку от того места, где необъятный капитан «Патны» исчез, как крохотное перышко, подхваченное ураганом.
Я улыбнулся.
Брайерли продолжал:
– Это позор.
Конечно, в нашу среду попадают всякие, среди нас бывают и отъявленные негодяи. Но должны же мы, черт возьми, сохранять профессиональное достоинство, если не хотим превратиться в бродячих лудильщиков!
Нам доверяют.
Понимаете – доверяют!
По правде сказать, мне нет дела до всех этих азиатов-паломников, но порядочный человек не поступил бы так, даже если бы судно было нагружено тюками лохмотьев.
Только притязание на такого рода порядочность связывает нас друг с другом, а больше ничто… Подобные поступки подрывают доверие.
Человек может прожить всю свою жизнь на море и не встретиться с опасностью, которая требует величайшей выдержки.
Но если опасность встретишь… Да!..
Если бы я… – Он оборвал фразу и заговорил другим тоном: – Я вам дам двести рупий, Марлоу, а вы поговорите с этим парнем.
Черт бы его побрал!
Хотел бы я, чтобы он никогда сюда не являлся.
Дело в том, что мои родные, кажется, знают его семью.
Его отец – приходский священник. Помню, я встретил его в прошлом году, когда жил у своего двоюродного брата в Эссексе.
Если не ошибаюсь, старик был без ума от своего сына моряка.
Ужасно!
Я не могу сделать это сам, но вы…
Таким образом, благодаря Джиму я на секунду увидел подлинное лицо Брайерли за несколько дней до того, как он доверил морю и себя самого и свою личину.
Конечно, я уклонился от вмешательства.
Тон, каким были сказаны эти последние слова «но вы…» (у бедняги Брайерли это сорвалось бессознательно), казалось, намекал на то, что я достоин не большего внимания, чем какая-нибудь букашка, а в результате я с негодованием отнесся к его предложению и окончательно убедился в том, что судебное следствие является суровым наказанием для Джима, и, подвергаясь ему – в сущности добровольно, – он как бы искупает до известной степени свое отвратительное преступление, Раньше я не был в этом так уверен.
Брайерли ушел рассерженный.
В то время его настроение казалось мне более загадочным, чем кажется теперь.
На следующий день, поздно явившись в суд, я сидел один.
Конечно, я не забыл об этом разговоре с Брайерли, а теперь они оба сидели передо мной.
Поведение одного казалось угрюмо наглым, физиономия другого выражала презрительную скуку; однако первое могло быть не менее ошибочным, чем второе, а я знал, что физиономия Брайерли лжет: Брайерли не скучал – он был раздражен; следовательно, и Джим, быть может, вовсе не был наглым.
Это согласовалось с моей теорией.
Я считал, что он потерял всякую надежду.
Вот тогда-то я и встретился с ним глазами.
Взгляд, какой он мне бросил, мог уничтожить всякое желание с ним заговорить.
Принимая любую гипотезу – то ли он нагл, то ли в отчаянии, – я чувствовал, что ничем не могу ему помочь.
То был второй день разбора дела.
Вскоре после того, как мы обменялись взглядами, допрос был снова отложен на следующий день.
Белые начали пробираться к выходу.
Джиму еще раньше велели сойти с возвышения, и он мог выйти одним из первых.
Я видел его широкие плечи и голову на светлом фоне открытой двери. Пока я медленно шел к выходу, разговаривая с кем-то, – какой-то незнакомый человек случайно ко мне обратился, – я мог видеть его из зала суда; облокотившись на балюстраду веранды, он стоял спиной к потоку людей, спускающемуся по ступеням.