Дождь был косой, ниспадала хлещущая сплошная завеса; изредка перед глазами Джима вставали грозно надвигающиеся волны, маленькое суденышко металось у берега; неподвижные строения вырисовывались в плавучем тумане; тяжело раскачивались широкие паромы на якоре, поднимались и опускались огромные пристани, задушенные брызгами.
Следующий порыв ветра, казалось, все это начисто смел.
Воздух словно состоял из одних брызг.
Было в этом шторме какое-то злобное упорство, яростная настойчивость в визге ветра, в диком смятении земли и неба, – ярость, как будто направленная против него, и в страхе он затаил дыхание.
Он стоял неподвижно.
А ему казалось, что его подхватил вихрь.
Его толкали. – Спустить катер! – Мальчики пробежали мимо него.
Каботажное судно, шедшее к пристани, врезалось в стоявшую на якоре шхуну, и один из инструкторов учебного судна был свидетелем этого происшествия.
Мальчики облепили поручни, сгрудились у шлюпбалок. – Авария!
Как раз перед нами.
Мистер Симонс видел. – Его отпихнули к бизань-мачте, и он ухватился за снасти.
Старое ошвартованное учебное судно дрожало всем корпусом, опуская нос под ударами ветра, а снасти низким басом тянули песню о днях его юности на море. – Спускайте! – Джим видел, как шлюпка быстро опустилась за борт, и бросился к поручням.
Раздался плеск. – Отдать концы! – Он перегнулся через поручни.
Вода у борта кипела и пенилась.
В темноте виден был катер, весь во власти ветра и волн, которые на секунду прижали его борт о борт к судну.
Слабо донесся чей-то голос с катера: – Гребите сильней, ребята, если хотите кого-нибудь спасти!
Гребите сильней! – И вдруг катер, подбросив высоко нос, – весла были подняты, – перескочил через волну и разорвал чары, наложенные на него волнами и ветром.
Джим почувствовал, как кто-то схватил его за плечо.
– Опоздал, мальчуган!
Капитан учебного судна опустил руку на плечо мальчика, как будто собиравшегося прыгнуть за борт, и Джим, мучительно сознавая свое поражение, поднял на него глаза.
Капитан сочувственно улыбнулся.
– В следующий раз тебе повезет.
Это тебя научит быть расторопным.
Громкими радостными криками приветствовали катер.
Наполовину залитый водой, он вернулся, танцуя на волнах, а на дне его копошились в воде два измученных человека.
Грозный шум ветра и волн казался Джиму не стоящим внимания – тем сильнее сожалел он о том, что испугался их бессильной угрозы.
Теперь он знал, как нужно к ней относиться, и думал, что шторм ему нипочем.
Он сумеет встретить и более серьезную опасность.
Лучше, чем кто бы то ни было другой.
От страха не осталось и следа.
Тем не менее в тот вечер он мрачно держался в стороне, а носовой гребец катера – мальчик с девичьим лицом и большими серыми глазами – был героем нижней палубы.
Его обступили, с любопытством расспрашивали.
Он рассказывал:
– Я увидел его голову на волнах и опустил багор в воду.
Крючок зацепился за его штаны, а я чуть не упал за борт; я думал, что упаду, но тут старик Симонс выпустил румпель и схватил меня за ноги – лодка едва не опрокинулась.
Старик Симонс – молодчина.
Не велика беда, что он на нас ворчит.
Он все время ругался, пока держал меня за ногу, но этим он только хотел дать мне понять, чтобы я не выпускал багор.
Старик Симонс ужасно вспыльчивый, правда?
Нет, я поймал не того маленького белокурого, а другого – большого, с бородой.
Когда мы его вытащили, он простонал:
«Ох, моя нога! моя нога!» – и закатил глаза.
Подумайте только – такой здоровый парень – и падает в обморок, как девчонка.
Разве мы с вами потеряли бы сознание из-за какой-то царапины багром? Я бы не потерял!
Крюк вошел ему в ногу вот настолько. – Он показал багор, принесенный для этой цели вниз, и вызвал сенсацию. – Нет, глупости!
В теле крюк, конечно, не удержался бы, но штаны не подвели.
Кровь так и хлестала.
Джим решил, что это было суетное тщеславие, достойное сожаления.
Буря пробудила героизм столь же фальшивый, как фальшива была и самая угроза шквала.
Он сердился на дикое смятение земли и неба, заставшее его врасплох и постыдно задушившее благородную готовность встретить опасность.