Неожиданная стычка перестала меня раздражать.
Он заблуждался, произошло какое-то недоразумение, и я предчувствовал, что по характеру своему оно было отвратительно и прискорбно.
Мне не терпелось поскорей и возможно приличнее закончить эту сцену, как не терпится человеку оборвать непрошеное и омерзительное признание.
Забавнее всего было то, что, предаваясь всем этим соображениям высшего порядка, я тем не менее ощущал некий трепет при мысли о возможной – весьма возможной – постыдной драке, для которой не подыщешь объяснений и которая сделает меня смешным.
Я не стремился к тому, чтобы прославиться на три дня, как человек, получивший синяк под глазом или что-либо в этом роде от штурмана с «Патны».
Он же, по всем вероятиям, не задумывался над своими поступками и, во всяком случае, был бы оправдан в своих собственных глазах.
Несмотря на его спокойствие и, я бы сказал, оцепенение, каждый, не будучи волшебником, заметил бы, что он чрезвычайно чем-то рассержен.
Не отрицаю, мне очень хотелось умиротворить его во что бы то ни стало, если бы я только знал, как за это взяться.
Но, как вы легко можете себе представить, я не знал.
То был мрак, без единого проблеска света.
Молча стояли мы друг перед другом.
Секунд пятнадцать он выжидал, затем шагнул вперед, а я приготовился отразить удар, хотя, кажется, ни один мускул у меня не дрогнул.
– Будь вы вдвое больше и вшестеро сильнее, – заговорил он очень тихо, – я бы вам сказал, что я о вас думаю.
Вы…
– Стойте! – воскликнул я.
Это заставило его на секунду замолкнуть.
– Раньше чем сказать, что вы обо мне думаете, – быстро продолжал я, – будьте любезны сообщить мне, что я такое сказал или сделал.
Последовала пауза. Он смотрел на меня с негодованием, а я мучительно напрягал память, но мне мешал восточный голос из зала суда, бесстрастно и многословно возражавший против обвинения во лжи.
Потом мы заговорили почти одновременно.
– Я вам докажу, что вы ошибаетесь на мой счет, – сказал он тоном, предвещающим развязку.
– Понятия не имею, – серьезно заявил я в тот же момент.
Он старался меня уничтожить презрительным взглядом.
– Теперь, когда вы видите, что я не боюсь, вы пытаетесь увернуться, – сказал он. – Ну, кто из нас трусливая тварь?
Тут только я понял.
Он всматривался в мое лицо, словно выискивая местечко, куда бы опустить кулак.
– Я никому не позволю… – забормотал он угрожающе.
Да, действительно, это было страшное недоразумение; он выдал себя с головой.
Не могу вам передать, как я был потрясен.
Должно быть, мне не удалось скрыть свои чувства, так как выражение его лица слегка изменилось.
– Боже мой! – пролепетал я. – Не думаете же вы, что я…
– Но я уверен, что не ослышался, – настаивал он и, впервые с начала этой горестной сцены, повысил голос.
Потом с оттенком презрения добавил: – Значит, это были не вы?
Отлично; я разыщу того, другого.
– Не глупите, – в отчаянии крикнул я, – это было совсем не то.
– Я слышал, – повторил он с непоколебимым и мрачным упорством.
Быть может, найдутся люди, которым покажется смешным такое упрямство. Но я не смеялся.
О нет!
Никогда не встречал я человека, который бы выдал себя так безжалостно, поддавшись вполне естественному побуждению.
Одно-единственное слово лишило его сдержанности – той сдержанности, которая для пристойности нашего внутреннего «я» более необходима, чем одежда для нашего тела.
– Не глупите, – повторил я.
– Но вы не отрицаете, что тот, другой, это сказал? – произнес он внятно и не мигая глядел мне в лицо.
– Нет, не отрицаю, – сказал я, выдерживая его взгляд.
Наконец он опустил глаза и посмотрел туда, куда я указывал ему пальцем.
Сначала он как будто не понял, потом остолбенел, наконец на лице его отразилось изумление и испуг, словно собака была чудовищем, а он впервые увидел собаку.
– Ни у кого и в мыслях не было оскорблять вас, – сказал я.
Он смотрел на жалкое животное, сидевшее неподвижно, как изваяние; насторожив уши, собака повернула острую мордочку к двери и вдруг, как автомат, щелкнула зубами, целясь на пролетавшую муху.
Я посмотрел на него.
Румянец на его загорелых, покрытых пушком щеках внезапно потемнел и залил лоб до самых корней вьющихся волос.
Уши покраснели, и даже ясные голубые глаза стали гораздо темнее от прилива крови к голове.
Губы слегка оттопырились и задрожали, словно он вот-вот разразится слезами.