Отец, заметив меня, когда я проходил мимо, попросил воды: вот и все.
Мы находились под мостиком, в темноте.
Он все цеплялся за мои руки, невозможно было от него отделаться.
Я бросился в каюту, схватил свою бутылку с водой и сунул ему в руки.
Он исчез.
Тут только я понял, как мне самому хочется пить.
Он оперся на локоть и прикрыл глаза рукой.
Я почувствовал, как мурашки забегали у меня по спине; что-то странное было во всем этом.
Пальцы его руки, прикрывавшей глаза, чуть-чуть дрожали.
Он прервал короткое молчание.
– Такое случается лишь раз в жизни и… ну, ладно!
Когда я добрался до мостика, негодяи спускали одну из шлюпок с блоков.
Шлюпку!
Когда я взбегал по трапу, кто-то тяжело ударил меня по плечу, едва не задев голову.
Это меня не остановило, и старший механик – к тому времени они подняли его с койки – снова замахнулся упоркой для ног со шлюпки.
Почему-то я был так настроен, что ничему не удивлялся.
Все это казалось вполне естественным – и ужасным… ужасным.
Я увернулся от несчастного маньяка и поднял его над палубой, словно он был малым ребенком, а он зашептал, пока я держал его на руках:
«Не надо! Не надо!
Я вас принял за одного из этих чернокожих…»
Я отшвырнул его, он покатился по мостику и сбил с ног того маленького парнишку – второго механика.
Шкипер, возившийся у шлюпки, оглянулся и направился ко мне, опустив голову и ворча, словно дикий зверь.
Я не шевельнулся и стоял, как каменный.
Я стоял так же неподвижно, как эта стена. Он легонько ударил суставом пальца по стене у своего стула.
– Было так, словно все это я уже видел, слышал, пережил раз двадцать.
Я их не боялся.
Я оттянул назад кулак, а он остановился, бормоча:
«А, это вы!
Помогите нам. Живее!»
Вот все, что он сказал.
Живее!
Словно можно было успеть!
«Вы хотите что-то сделать?» – спросил я.
«Да.
Убраться отсюда», – огрызнулся он через плечо.
Кажется, тогда я не понял, что именно он имел в виду.
К тому времени те двое поднялись на ноги и вместе бросились к шлюпке.
Они топтались, пыхтели, толкали, проклинали шлюпку, судно, друг друга, проклинали меня.
Вполголоса.
Я не шевелился, молчал.
Я смотрел, как накреняется судно.
Оно лежало совершенно неподвижно, словно на блоках, в сухом доке, – но держалось-оно вот так. Он поднял руку, ладонью вниз, и согнул пальцы.
– Вот так, – повторил он. – Я ясно видел перед собой линию горизонта, над верхушкой форштевня; я видел воду там, вдали, черную, и сверкающую, и неподвижную, словно в заводи; таким неподвижным море никогда еще не бывало, и я не мог это вынести. Видали ли вы когда-нибудь судно, плывущее с опущенным носом? Судно, которое держится на воде лишь благодаря листу старого железа, слишком ржавого, чтобы можно было его подпереть?
Видали?
О да, – подпереть!
Я об этом подумал – я подумал решительно обо всем: но можете вы подпереть за пять минут переборку… или хотя бы за пятьдесят минут?
Где мне было достать людей, которые согласились бы спуститься туда, вниз?
А дерево… дерево!
Хватило бы у вас мужества ударить хоть раз молотком, если бы вы видели эту переборку?
Не говорите, что вы бы это сделали, – вы ее не видели; никто бы не сделал.