С ума вы, что ли, сошли? Ведь это же единственный шанс на спасение! Помогите!
Посмотрите, посмотрите туда!
И наконец Джим посмотрел в сторону кормы, куда с настойчивостью маньяка показывал механик.
Он увидел грозную черную тучу, уже поглотившую одну треть неба.
Вы знаете, как налетают такие шквалы в это время года.
Сначала вы видите, как темнеет горизонт, – и только; потом поднимается облако, плотное, как стена.
Прямой край облака, обрамленный слабыми беловатыми отблесками, надвигается с юго-запада, поглощая звезды – одно созвездие за другим; тень его плывет над водой, и море и небо обволакиваются мраком.
И все тихо.
Ни грома, ни ветра, ни звука, ни вспышки молнии.
Затем во мраке вселенной встает сине-багровая арка; проходят одна-две волны – кажется, будто мрак вздымается валами, – и вдруг налетают ветер и дождь, ударяют с такой силой, словно прорвались через что-то твердое.
Такая туча и надвинулась, пока они не смотрели на небо.
Они только что ее заметили и сделали совершенно правильный вывод: если при полном затишье у судна есть кое-какие шансы продержаться еще несколько минут на воде, то малейшее волнение тотчас же приведет к концу.
Первая встреча с волной, предшествующей шквалу, будет и последней; судно нырнет и будет опускаться все ниже, ниже, до самого дна.
Вот чем объяснялись эти новые судороги страха, новые корчи, в которых выражали они свое крайнее отвращение к смерти.
– Было черным-черно, – продолжал Джим с угрюмым упорством. – Туча подползла к нам сзади.
Проклятая!
Должно быть, где-то еще копошилась во мне надежда.
Не знаю.
Но теперь с этим было покончено.
Меня бесило, что я так попался.
Я злился, словно меня поймали в западню.
Да так оно и было!
И ночь, помню, была жаркая.
Ни малейшего ветерка.
Он помнил это так хорошо, что, сидя передо мной на стуле, казалось, задыхался и обливался потом.
Несомненно, он был взбешен; то был новый удар для него, но этот удар напомнил ему о том важном деле, ради которого он бросился на мостик, чтобы тотчас же о нем позабыть.
Он намеревался перерезать канаты, привязывавшие шлюпки к судну.
Он выхватил нож и принялся за работу так, словно ничего не видел, ничего не слышал, никого не замечал.
Они сочли его безнадежно помешанные но не осмелились шумно выражать протест против этой бесполезной траты времени.
Покончу с этим делом, он вернулся на то самое место, где Стоял раньше.
Старший механик тотчас же за Него ухватился и зашептал с такой злобой, словно хотел укусить его за ухо:
– Безмозглый идиот! Вы думаете, вам удастся спастись, когда вся эта орава очутится в воде?
Да они вам голову прошибут и не подпустят к шлюпкам.
Он ломал руки, а Джим словно и не замечал его.
Шкипер нервно топтался на одном месте и бормотал:
– Молоток! Молоток!
Mein Gott!
Принесите же молоток!
Маленький механик хныкал, как ребенок, но, хотя рука у него и была сломана, он оказался разумнее своих товарищей и, собравшись с духом, бросился в машинное отделение.
По справедливости следует признать, что это было дело нешуточное.
Джим сказал мне, что у механика вид был отчаянный, как у человека, загнанного в тупик; он тихонько завыл и ринулся вперед.
Вернулся он тотчас же с молотком в руке и, не мешкая, бросился к болту.
Остальные немедленно отступились от Джима и побежали ему помогать.
Джим слышал, как постукивал молоток, слышал звук падающего болта.
Шлюпка была готова к спуску.
Только тогда посмотрел он в ту сторону – только тогда.
Но он не двинулся с места – не двинулся с места.
Он хотел втолковать мне, что он не двинулся с места, что ничего общего не было между ним и теми людьми… теми людьми с молотком.
Ничего общего!
Более чем вероятно, что он считал себя отделенным от них пространством, которого нельзя перейти, – препятствием непреодолимым, пропастью бездонной.