Он смотрел на меня очень пристально, очень сурово.
Двух мнений быть не могло: сейчас меня запугивали, и мне следовало сидеть неподвижно, безмолвно, чтобы не сделать рокового признания, как поступил бы я, а это признание имело бы отношение и к случаю с Джимом.
Я не намерен был подвергать себя такому риску.
Не забудьте – он сидел передо мной, и, право же, он слишком походил на нас, чтобы не быть опасным.
Но, если хотите знать, я быстрым взглядом измерил пространство, отделявшее меня от пятна сгущенного мрака на лужайке перед верандой.
Он преувеличил.
Я не допрыгнул бы на несколько футов… только в этом я и был уверен.
Настал, как он думал, последний момент, но Джим не шевелился.
Его ноги по-прежнему были словно пригвождены к палубе, но мысли кружились в голове.
И в тот же момент он увидел, как один из тех, что толкались у шлюпки, внезапно попятился, взмахнул руками, словно ловя воздух, споткнулся и упал.
Собственно, он не упал, а тихонько опустился, принял сидячее положение и сгорбился, прислонившись спиной к светлому люку машинного отделения.
– То был кочегар.
Тощий, бледный парень с растрепанными усами.
Исполнял обязанности третьего механика, – пояснил Джим.
– Умер, – сказал я.
Об этом шла речь на судне.
– Так говорят, – произнес Джим с мрачным равнодушием. – Конечно, я этого не знал.
Слабое сердце.
Он уже несколько дней жаловался, что ему не по себе.
Волнение.
Чрезмерное напряжение.
Черт его знает что.
Ха-ха-ха!
Нетрудно было заметить, что ему тоже не хотелось умирать.
Забавно, правда?
Пусть меня пристрелят, если он не был одурачен и не навлек на себя смерти.
Одурачен, вот именно! клянусь небом, одурачен так же, как и я… Ах!
Если б только он послал их к черту, когда они подняли его с койки, потому что судно тонуло.
Если бы он засунул руки в карманы и обругал этих людей!
Он встал, потряс кулаком, взглянул на меня и снова сел.
– Упустил случай, да? – прошептал я.
– Почему вы не смеетесь? – сказал он. – Шутка, задуманная в преисподней.
Слабое сердце!..
Иногда мне хочется, чтобы у меня было слабое сердце.
Это меня рассердило.
– Вам хочется? – воскликнул я с глубокой иронией.
– Да!
Неужели вы не можете это понять? – крикнул он.
– Не знаю, зачем вам желать больше того, что у вас есть, – сердито сказал я.
Он посмотрел на меня, ничего не понимая.
Эта стрела тоже пролетела мимо мишени, а он был не из тех, что задумываются над зря потраченными стрелами.
Честное слово, он решительно ничего не подозревал, с ним нужно было себя вести по-иному.
Я был рад, что моя стрела пролетела мимо, – рад был, что он даже не слыхал, как я отпустил тетиву.
Конечно, в то время он не мог знать, что кочегар умер.
Следующая минута – последняя, которую он провел на борту, – была заполнена событиями и ощущениями, налетавшими на него, как волны на скалу.
Я умышленно пользуюсь этим сравнением, ибо, веря его рассказу, склонен думать, что он все время сохранял странную иллюзию пассивности, словно сам он не действовал, а лишь отдавался на волю тех адских сил, которые его избрали жертвой своей шутки.
Первое, что он услышал, был скрежещущий звук тяжелых шлюпбалок, которые, наконец, повернулись, – этот скрежет словно проник в его тело с палубы через подошвы ног и поднялся по спинному хребту к мозгу.
Шквал был близок, и вторая, более высокая волна угрожающе подняла покорный кузов судна, а мозг и сердце Джима пронзили панические вопли:
«Спускайте!
Ради бога, спускайте!