Случайно я оглянулся».
Ветер почти стих.
В темноте они прислушивались, повернувшись к корме, словно надеялись услышать крики.
Сначала Джим был благодарен, что ночь сокрыла от него страшную сцену, а потом знать об этом и ничего не видеть и не слышать показалось ему величайшим несчастьем.
– Странно, не правда ли? – прошептал он, прерывая свой несвязный рассказ.
Мне это не казалось странным.
Должно быть, он подсознательно был убежден в том, что реальность не могла быть такой потрясающей, ужасной и мстительной, как страшная картина, созданная его воображением.
Думаю, в этот момент сердце его вместило все страдание, а душа познала страх, ужас и отчаяние восьмисот человек, застигнутых в ночи внезапной и жестокой смертью. Иначе – как объяснить его слова:
– Мне казалось, что я должен выпрыгнуть из этой проклятой шлюпки и плыть назад… полмили… еще дальше… плыть к тому самому месту…
Как объяснить такой импульс?
Понимаете ли вы его значение?
Зачем возвращаться к тому месту?
Почему не утопиться тут же, у борта шлюпки – если он думал топиться?
Зачем возвращаться туда? Он хотел увидеть… словно должен был усыпить свое воображение мыслью о том, что все кончено, и лишь после этого искать успокоения в смерти.
Не верю, чтобы кто-нибудь из вас мог предложить другое объяснение.
То было одно из тех странных, волнующих проблесков в тумане.
То было необычайное разоблачение.
Он сказал об этом так, как будто это была самая естественная вещь на свете.
Он подавил этот импульс и тогда обратил внимание на тишину вокруг.
Об этом он мне рассказал.
Молчание моря и неба, необъятное, сомкнулось как смерть вокруг этих спасенных трепещущих жизней.
– Можно было услышать падение булавки, – сказал он; губы его странно подергивались, как у человека, который, рассказывая о каком-нибудь очень трогательном событии, старается овладеть собой.
Молчание!
Одному богу известно, как он это молчание воспринял в сердце своем.
– Я не думал, чтобы где-нибудь на земле могло быть так тихо, – произнес он. – Нельзя было отличить моря от неба; не на что было смотреть, нечего было слушать.
Ни проблеска, ни тени, ни звука.
Можно было подумать, что каждый клочок земли пошел ко дну и утонули все, кроме меня и этих негодяев в шлюпке.
Он склонился над столом и положил руку рядом с кофейными чашками, ликерными рюмками, окурками сигар.
– Кажется, я этому верил.
Все погибло и… все было кончено… – Он глубоко вздохнул. – …для меня.
Марлоу внезапно выпрямился и энергичным жестом отбросил свою сигару.
Она прочертила красный след, словно игрушечная ракета, прорезавшая завесу ползучих растений.
Никто не шевельнулся.
– Ну что же вы об этом думаете? – воскликнул Марлоу, внезапно оживляясь. – Разве он не был честен с самим собой?
Его спасенная жизнь была кончена, ибо почва ушла у него из-под ног, не на что было ему смотреть и нечего слушать.
Уничтожение – да!
А ведь это было только облачное небо, спокойное море, неподвижный воздух.
Только ночь, только молчание.
Так продолжалось несколько минут; потом они почувствовали – внезапно и единодушно – потребность болтать о своем спасении.
«Я с самого начала знал, что оно затонет!»
«Еще минута, и мы…»
«Еле-еле успели, ей-богу!»
Джим ничего не сказал. Затихший было ветер начал снова усиливаться, и ропот моря вторил этой болтовне, последовавшей, как реакция, после минуты немого ужаса.
Оно затонуло!
Оно затонуло!
Сомнений быть не могло.
Ничем нельзя было помочь.
Снова и снова они повторяли эти слова, как будто не могли остановиться.
Они и не сомневались, что оно должно было затонуть.
Огни исчезли.