– Вы этому не верите? – осведомился он с напряженным любопытством.
Я не мог не заявить торжественно о своей готовности верить всему, что бы он ни счел нужным мне сообщить.
11
Он выслушал меня, склонив голову к плечу, а я еще раз увидел проблеск света сквозь туман, в котором он двигался и существовал.
Тускло горевшая свеча трещала под стеклянным колпаком, то был единственный источник света, позволивший мне видеть Джима. За его спиной была темная ночь и яркие звезды; их блеск уводил взоры в еще более сгущенную темноту, однако какая-то таинственная вспышка, казалось, осветила для меня его мальчишескую голову, словно в этот момент юность его на секунду вспыхнула и угасла.
– Вы ужасно добры, что так меня слушаете, – сказал он. – Мне легче.
Вы не знаете, что это для меня значит.
Вы не знаете… Казалось, ему не хватало слов.
Я увидел его отчетливо на секунду.
Он был одним из тех юношей, каких вам приятно видеть подле себя; таким вам хочется воображать самого себя в юности; одна его внешность пробуждает к жизни те иллюзии, которые вы считали забытыми, угасшими, холодными, но близость чужого пламени их оживляет – они трепещут где-то глубоко-глубоко, дают свет… тепло… Да, тогда я увидел его на секунду… и это было не в последний раз…
– Вы не знаете, что это значит для человека в моем положении, когда тебе верят, когда ты можешь говорить начистоту с тем, кто старше тебя.
Так тяжело… так ужасно несправедливо… и так трудно понять.
Туман снова сгустился вокруг него.
Я не знаю, каким старым я ему представлялся – и каким мудрым.
А в ту минуту я себя чувствовал вдвое старше и таким бесполезно мудрым.
Конечно, только у тех, кто связан с морем, кто уже пустился в плаванье, чтобы потонуть или выплыть, сердца так широко раскрываются навстречу юности, стоящей на грани, – юности, что взирает блестящими глазами на сверкающую гладь, которая является лишь отражением ее взгляда, полного огня.
Какая великолепная неизвестность заложена в ожиданиях, которые каждого из нас влекли к морю, какая чудесная жажда приключений, и эти приключения – наша неотъемлемая и единственная награда.
То, что мы получаем… ну, об этом мы не будем говорить, – но может ли хоть один из нас сдержать улыбку?
Лишь на море иллюзия так далека от реальности, лишь здесь вначале все – иллюзия, и нигде разочарование не наступает так быстро, а подчинение не бывает более полным.
Но все ли мы начинали, желая только одного, кончали, зная только об одном, и проносили сквозь ряд тусклых, отвратительных дней воспоминание о тех же чарах?
Не чудо, что мы чувствуем связующие узы, когда тяжелый удар настигает одного из нас; и, помимо содружества на море, нас объединяет иное, более широкое чувство – чувство, которое привязывает взрослого человека к ребенку.
Он сидел передо мной, веря, что возраст и мудрость могут найти лекарство против мучительной истины; он дал мне заглянуть в свою душу – в душу юноши, попавшего в беду, в дьявольскую переделку, услыхав о которой седобородые старики будут торжественно покачивать головами, скрывая улыбку.
А он размышлял о смерти!
Об этом приходилось ему размышлять, ибо он думал, что спас свою жизнь, когда все чары ее потонули в ту ночь вместе с судном.
Что может быть более естественно?
Трагично и забавно было вслух взывать к состраданию, – и чем я был лучше всех остальных, чтобы отказать ему в жалости?..
Пока я глядел на него, клубы тумана затянули просвет, и раздался его голос:
– Я был, знаете ли, так растерян.
Такого положения никто не мог бы ожидать.
Это не похоже было, например, на сражение.
– Не похоже, – согласился я.
Он как-то изменился, словно внезапно возмужал.
– Не было уверенности, – прошептал он.
– А, вы не были уверены, – сказал я. Слабый вздох, пролетевший между нами, как птица в ночи, умиротворил меня.
– Да, не был, – мужественно признался он. – Это как-то походило на ту проклятую историю, какую они выдумали: не ложь – и в то же время не правда.
Это было что-то… Настоящую ложь сразу узнаешь.
А в том деле ложь от правды отделяло что-то более тонкое, чем лист бумаги.
– А вам нужно было больше? – спросил я; но, кажется, я говорил так тихо, что он не уловил моих слов.
Он выставил свой аргумент с таким видом, словно жизнь была сетью тропинок, разделенных пропастями.
Голос его звучал рассудительно.
– Допустим, что я не… Я хочу сказать: допустим, я бы остался на борту судна.
Отлично.
Долго бы я там продержался?
Скажем, полминуты – минуту.
Послушайте, тогда очевидным казалось, что через тридцать секунд я буду за бортом; и вы думаете, я бы не завладел первым, что попалось бы мне под руку, – веслом, спасательным бакеном, решеткой, – чем угодно.
Вы бы так не поступили?
– Чтобы спастись, – вставил я.
– И я хотел бы спастись! – воскликнул он. – А этого желания не было, когда я… – Он содрогнулся, словно готовясь проглотить какое-то тошнотворное лекарство. – …прыгнул, – произнес он с судорожным усилием, а я пошевельнулся на стуле, как будто его напряжение передалось и мне.
– Вы мне не верите? – вскричал он. – Клянусь!..
Черт возьми!