Я охотно сообщил ему то, что лично меня сильнее всего интересовало в этом деле.
Казалось, он имел право знать: разве не пробыл он тридцать часов на борту «Патны», не являлся, так сказать, преемником, не сделал «все для него возможное».
Он слушал меня, больше чем когда-либо походя на священника; глаза его были опущены, и, быть может, благодаря этому казалось, что он погружен в благочестивые размышления.
Раза два он приподнял брови, не поднимая век, когда другой на его месте воскликнул бы:
«Ах, черт!»
Один раз он спокойно произнес: – Ah, bah! – а когда я замолчал, он решительно выпятил губы и печально свистнул.
У всякого другого это могло сойти за признак скуки или равнодушия; но он каким-то таинственным образом ухитрялся, несмотря на свою неподвижность, выглядеть глубоко заинтересованным и преисполненным ценных мыслей, как яйцо полно питательных веществ.
Он ограничился двумя словами «очень интересно», произнесенными вежливо и почти шепотом.
Не успел я справиться со своим разочарованием, как он добавил, словно разговаривая сам с собой:
«Вот оно что.
Так вот оно что».
Казалось, подбородок его еще ниже опустился на грудь, а тело огрузло на стуле.
Я готов был его спросить, что он этим хотел сказать, когда все его тело слегка заколебалось как бы перед словоизвержением: так легкая рябь пробегает по стоячей воде раньше, чем почувствуешь дуновение ветра.
– Итак, этот бедный молодой человек удрал вместе с остальными, – сказал он с величавым спокойствием.
Не знаю, что вызвало у меня улыбку; то был единственный раз, когда я улыбнулся, вспоминая дело Джима.
Почему-то эта простая фраза, подчеркивающая совершившийся факт, забавно звучала по-французски… – S'est enfui avec les autres, – сказал лейтенант.
И вдруг я начал восхищаться проницательностью этого человека: он сразу уловил суть дела, обратил внимание только на то, что меня затрагивало.
Я как будто выслушивал мнение профессионала об этом деле.
С невозмутимым спокойствием эксперта он овладел фактами, всякие сбивающие с толку вопросы казались ему детской игрой.
– Ах, молодость, молодость! – снисходительно сказал он. – В конце концов от этого не умирают.
– От чего не умирают? – быстро спросил я.
– От страха, – пояснил он и принялся за свой напиток.
Я заметил, что три пальца на его руке не сгибались и могли двигаться только вместе; поэтому, поднимая бокал, он неуклюже захватывал его рукой.
– Человек всегда боится.
Что бы там ни говорили, но… – Он неловко поставил бокал. – Страх, страх, знаете ли, всегда таится здесь…
Он коснулся пальцем груди около бронзовой пуговицы; в это самое место ударил себя Джим, когда уверял, что сердце у него здоровое.
Должно быть, он заметил, что я с ним не согласен, и настойчиво повторил:
– Да! Да!
Можно говорить, что угодно; все это прекрасно, но в конце концов приходится признать, что ты не умнее своего соседа – и храбрости у тебя не больше.
Храбрость!
Всюду ее видишь.
Я таскался (roule ma bosse), – сказал он, с невозмутимой серьезностью употребляя вульгаризм, – по всему свету. Я видал храбрых людей… и знаменитых… Allez!..
Он небрежно отпил из бокала…
– Понимаете, на службе приходится быть храбрым. Ремесло этого требует (Ie metier veux ca).
Не так ли? – рассудительно заметил он. – Eh bien!
Любой человек – я говорю, любой, если только он честен, bien entendu, – признается, что у самого лучшего из нас бывают такие минутки, когда отступаешь (vous lachez tout).
И с этим знанием вам приходится жить, – понимаете?
При известном стечении обстоятельств страх неизбежно явится.
Отвратительный страх! (un trac epouvantable.) И даже тот, кто в эту истину не верит, все же испытывает страх – страх перед самим собой.
Это так.
Поверьте мне.
Да, да… В мои годы знаешь, о чем говоришь… que diable!..
Все это он выложил так невозмутимо, словно абстрактная мудрость вещала его устами; теперь это впечатление еще усилилось благодаря тому, что, переплетя руки, он стал медленно вертеть большими пальцами.
– Это очевидно. Parbleu! – продолжал он. – Ибо, как бы решительно вы ни были настроены, простой головной боли или расстройства желудка (un derangement d'estomac) достаточно, чтобы… Возьмем хотя бы меня… Я прошел через испытания.
Eh bien!
Я – тот самый, кого вы перед собой видите, – я однажды…
Он осушил свой бокал и снова стал вертеть большими пальцами.
– Нет, нет, от этого не умирают, – произнес он наконец, и, поняв, что он не намерен рассказывать о событии из своей личной жизни, я был сильно разочарован. Тем сильнее было мое разочарование, что неудобно было его расспрашивать.
Я сидел молча, и он тоже, словно это доставляло ему величайшее удовольствие.
Даже пальцы его неподвижно застыли.