Я внимательно к нему приглядывался: будущее должно было ему казаться страшным и туманным; но он не колебался, как будто и в самом деле с сердцем у него все обстояло благополучно.
Я рассердился – не в первый раз за эту ночь.
– Мне кажется, – сказал я, – вся эта злосчастная история в достаточной мере неприятна для такого человека, как вы…
– Да, да… – прошептал он, уставившись в пол.
В этом было что-то душераздирающее.
Он был освещен снизу, и я видел пушок на его щеке, горячую кровь, окрашивающую гладкую кожу лица.
Хотите – верьте, хотите – не верьте, но это было душераздирающе.
Я почувствовал озлобление.
– Да, – сказал я, – и разрешите мне признаться, что я отказываюсь понимать, какую выгоду надеетесь вы получить от этого барахтанья в навозе.
– Выгоду! – прошептал он.
– Черт бы меня побрал, если я понимаю! – воскликнул я, взбешенный.
– Я пытался вам объяснить, в чем тут дело, – медленно заговорил он, словно размышляя о чем-то, на что нет ответа. – Но в конце концов это моя забота.
Я открыл рот, чтобы возразить, и вдруг обнаружил, что лишился всей своей самоуверенности; как будто и он тоже от меня отказался, он забормотал, как бы размышляя вслух:
– Удрали… удрали в госпиталь… ни один из них не пошел на это… Они!..
Он сделал презрительный жест.
– Но мне приходится это выдержать, и я не должен отступать, или… Я не отступлю.
Он замолчал.
Вид у него был такой, словно его преследуют призраки.
На лице его отражались эмоции – презрение, отчаяние, решимость – отражались поочередно, как отражаются в магическом зеркале скользящие неземные образы.
Он жил, окруженный обманчивыми призраками, суровыми тенями.
– О, вздор, дорогой мой! – начал я.
Он сделал нетерпеливое движение.
– Вы как будто не понимаете, – сказал он резко, потом посмотрел на меня в упор: – Я мог прыгнуть, но я не убегу.
– Я не хотел вас обидеть, – сказал я и глупо добавил: – Случалось, что люди получше вас считали нужным бежать.
Он густо покраснел, а я в смущении чуть не подавился собственным своим языком.
– Быть может, так, – сказал он наконец. – Я недостаточно хорош; я не могу это себе позволить.
Я обречен бороться до конца, сейчас я веду борьбу.
Я встал со стула и почувствовал, что все тело у меня онемело.
Молчание приводило в замешательство, и, желая положить ему конец, я ничего лучшего не придумал, как заметить небрежным тоном:
– Я и не подозревал, что так поздно…
– Ну что ж, хватит с вас, – сказал он отрывисто; сказать по правде, он озирался, разыскивая шляпу, – и с меня хватит.
Да, он отказался от этого предложения, единственного в своем роде.
Он отстранил руку помощи; теперь он готов был уйти, а за балюстрадой ночь – неподвижная, как будто подстерегающая его, словно он был намеченной добычей.
Я услышал его голос:
– А, вот она!
Он нашел свою шляпу.
Несколько секунд мы молчали.
– Что вы будете делать после… после?.. – спросил я очень тихо.
– Вероятно, отправлюсь ко всем чертям, – угрюмо пробормотал он.
Рассудок ко мне вернулся, и я счел нужным не принимать его ответа всерьез.
– Пожалуйста, помните, – сказал я, – что мне бы очень хотелось еще раз увидеть вас до вашего отъезда.
– Не знаю, что может вам помешать.
Эта проклятая история не сделает меня невидимым, – сказал он с горечью, – на это рассчитывать не приходится.
А потом, в момент расставания он начал бормотать, заикаться, нерешительно жестикулировать, явно колебаться.
Да будет это прощено ему… Мне!
Он вбил себе в голову, что я, пожалуй, не захочу пожать ему руку.
Это было так ужасно, что я не находил слов.
Кажется, я вдруг закричал на него, как кричат человеку, который на ваших глазах собирается шагнуть со скалы в пропасть. Помню наши повышенные голоса, жалкую улыбку на его лице, до боли крепкое рукопожатие, нервный смех.
Свеча с шипением погасла; наконец закончилось наше свидание; снизу, из темноты донесся стон.
Джим ушел.