Если б я думал, что пьян, я бы прыгнул за борт… покончил бы с собой, ей-богу!
Покончил бы!
Сию же минуту!
А с мостика я не уйду.
Где вы прикажете мне подышать свежим воздухом в такую ночь, как сегодня?
Там, внизу, на палубе, со всяким сбродом?
И не подумаю!
Чего мне вас бояться?
Немец воздел тяжелые кулаки к небу и безмолвно потряс ими.
– Я не знаю, что такое страх, – продолжал механик с неподдельным энтузиазмом. – Я не боюсь чертовой работы на этом гнилом судне.
Счастье для вас, что существуют на свете такие люди, которые не дрожат за свою жизнь… иначе – что бы вы без нас делали – вы и эта старая посудина с обшивкой из оберточной бумаги… ей-богу, из оберточной бумаги!
Вам хорошо, вы из нее вытягиваете монету, – а мне что прикажете делать? Сколько я получаю?
Жалкие сто пятьдесят долларов в месяц!
Почтительно спрашиваю вас – почтительно, заметьте, – кто не откажется от такой гнусной работы?
И дело это опасное!
Но я – один из тех бесстрашных парней…
Он выпустил поручни и стал размахивать руками, словно желая нагляднее продемонстрировать свое мужество; его тонкий голос пронзительно взлетал над морем; он приподнялся на цыпочки, чтобы ярче подчеркнуть фразу, и вдруг упал ничком, как будто его сзади подбили палкой.
Падая, он крикнул: – Проклятье! – За этим воплем последовало минутное молчание. Джим и шкипер оба пошатнулись, но удержались на ногах и, выпрямившись, с изумлением поглядели на невозмутимую гладь моря.
Потом взглянули вверх, на звезды.
Что случилось?
По-прежнему раздавалось заглушенное биение машин.
Быть может, земля приостановилась на пути своем?
Они ничего не понимали; и внезапно спокойное море, безоблачное небо показались жутко ненадежными в своей неподвижности, словно застыли у края гибели.
Механик поднялся, выпрямившись во весь рост, и снова съежился в неясный комок.
Комок заговорил заглушенным обиженным голосом: – Что это такое?
Тихий шум, будто бесконечно далекие раскаты грома, слабый звук, – едва ли не вибрация воздуха, – и судно задрожало в ответ, как будто гром грохотал глубоко под водой.
Два малайца у штурвала, блеснув глазами, поглядели на белых людей, но темные руки по-прежнему сжимали спицы.
Острый корпус судна, стремясь вперед, казалось, постепенно – от носа до кормы – приподнялся на несколько дюймов, словно стал складным, потом снова опустился и по-прежнему неуклонно делал свое дело, разрезая гладкую поверхность моря.
Он перестал дрожать, и сразу стихли слабые раскаты грома, как будто судно оставило за собой узкую полосу вибрирующей воды и гудящего воздуха.
4
Месяц спустя, когда Джим, в ответ на прямые вопросы, пытался честно рассказать о происшедшем, он заметил, говоря о судне:
– Оно прошло через что-то так же легко, как переползает змея через палку.
Сравнение было хорошее. Допрос клонился к освещению фактической стороны дела, разбиравшегося в полицейском суде одного восточного порта.
С пылающими щеками Джим стоял на возвышении для свидетелей в прохладной высокой комнате; большие пунки тихонько вращались вверху над его головой, а снизу смотрели на него глаза, в его сторону повернуты были лица – темные, белые, красные, – лица внимательные, застывшие, словно все эти люди, сидевшие на узких, рядами поставленных скамьях, были порабощены чарами его голоса.
А голос его звучал громко, и Джиму он казался страшным – то был единственный звук, слышимый во всей вселенной, ибо отчетливые вопросы, исторгавшие у него ответ, как будто складывались в его груди, – тревожные, болезненные, острые и безмолвные, как грозные вопросы совести.
Снаружи пылало солнце, а здесь вызывал дрожь ветер, нагнетаемый большими пунками, бросало в жар от стыда, кололи острые, внимательные глаза.
Лицо председателя суда, гладко выбритое, бесстрастное, казалось мертвенно-бледным рядом с красными лицами двух морских асессоров.
Свет из широкого окна под потолком падал сверху на головы и плечи этих трех человек, и они отчетливо выделялись в полумраке большой комнаты, где аудитория словно состояла из теней с остановившимися расширенными глазами.
Им нужны были факты.
Факты!
Они требовали от него фактов, как будто факты могут объяснить все!
– Придя к заключению, что вы натолкнулись на что-то – скажем, на обломок судна, наполовину погруженный в воду, – ваш капитан приказал вам идти на нос разузнать, не получены ли какие-нибудь повреждения.
Считали ли вы это вероятным, принимая во внимание силу удара? – спросил асессор, сидевший слева.
У него была жидкая бородка в форме подковы и выдающиеся вперед скулы; опираясь локтями о стол, он сжимал свои грубые руки и глядел на Джима задумчивыми голубыми глазами. Второй асессор, грузный мужчина с презрительной физиономией, сидел, откинувшись на спинку стула, и, вытянув левую руку, тихонько барабанил пальцами по блокноту. Посредине председатель в широком кресле склонил слегка голову на плечо и скрестил на груди руки; рядом с его чернильницей стояла стеклянная вазочка с цветами.
– Нет, не считал, – сказал Джим. – Мне велено было никого не звать и не шуметь, чтобы избежать паники.
Эту предосторожность я нашел разумной.
Я взял один из фонарей, висевших под тентом, и отправился на нос.
Открыв люк в носовое отделение переднего трюма, я услыхал плеск.
Тогда я спустил фонарь, насколько позволяла веревка, и увидел, что носовое отделение наполовину залито водой.
Тут я понял, что где-то ниже ватерлинии образовалась большая пробоина. – Он приостановился.