Он бросился на стул и уставился на свои ноги.
– Как-то раз мы остались вдвоем, и парень осмелился сказать:
«Ну, мистер Джеймс, – меня называли там мистером Джеймсом, словно я был сын хозяина. – Ну, мистер Джеймс, вот мы опять вместе.
Здесь лучше, чем на старом судне, правда?»
Не возмутительно ли это?
Я посмотрел на него, а он сделал глубокомысленную мину.
Не беспокойтесь, сэр, говорит.
Я сразу могу узнать джентльмена и понимаю, как должен себя чувствовать джентльмен.
Надеюсь все же, что вы оставите за мной это место.
Мне тоже туго пришлось из-за скандала с этой проклятой старой «Патной».
Это было ужасно.
Не знаю, что бы я сказал или сделал, если бы в это время не услышал голоса мистера Дэнвера, звавшего меня из коридора.
Был час завтрака. Мы вместе с мистером Дэнвером прошли через двор и сад к бенгало.
Он начал, по своему обыкновению, ласково подтрунивать надо мной… Кажется, он ко мне привязался…
Джим минутку помолчал.
– Да, я знаю – он ко мне привязался.
Вот почему мне было так тяжело.
И такой чудесный человек!
В то утро он взял меня под руку… Он тоже был со мной фамильярен.
Джим отрывисто рассмеялся и опустил голову.
– Когда я вспомнил, как эта гнусная скотина со мной разговаривала, – начал он вдруг дрожащим голосом, – мне невыносимо было думать о себе… Вы понимаете?
Я кивнул головой.
– Ведь он относился ко мне скорее как отец! – воскликнул он, и голос его оборвался. – Мне пришлось бы ему сказать.
Я не мог это так оставить, не правда ли?
– Ну и что же? – прошептал я немного погодя.
– Я предпочел уйти, – медленно сказал он, – это дело нужно похоронить.
Из лавки доносился сварливый, напряженный голос Блэка, ругавшего Эгштрема.
Много лет они вместе вели дело, и каждый день, с того момента как раскрывались двери и до последней минуты перед закрытием, Блэк, маленький человечек с прилизанными черными волосами и грустными глазами-бусинками, бранился неустанно, въедливо, с каким-то плаксивым бешенством.
Эта вечная ругань была явлением самым обычным в их конторе; даже посетители очень скоро переставали обращать на нее внимание и лишь изредка бормотали:
«Вот надоело!» – или вскакивали и закрывали дверь приемной.
Эгштрем, угловатый, грузный скандинавец, суетливый, с огромными светлыми бакенбардами, отдавал распоряжения, проверял фактуры, счета или писал письма за высокой конторкой в лавке и, не обращая внимания на крики, держал себя так, будто был абсолютно глух.
Лишь время от времени он досадливо произносил: – Шш!.. – но это «шш» ни малейшего впечатления не производило, да он его и не ждал.
– Здесь ко мне очень прилично относятся, – сказал Джим. – Блэк – прохвост, но Эгштрем – славный парень.
Он поспешно встал и подошел размеренными шагами к окну, где стоял штатив с подзорной трубой, обращенной к рейду.
– Вон судно входит в порт: его застиг штиль, и оно все утро простояло за рейдом, – сказал он терпеливо. – Я должен отправиться на борт.
Мы молча пожали друг другу руку, и он пошел к двери.
– Джим! – крикнул я.
Он оглянулся, стоя у порога.
– Вы… вы, быть может, отказались от счастья.
Он снова подошел ко мне.
– Такой чудесный старик, – сказал он. – Но как я мог?
Как я мог? – Губы его дрогнули. – Здесь это не имеет значения.
– О, вы… вы… – начал я; мне пришлось подыскивать подходящее слово, а когда я убедился, что такого слова нет, он уже ушел.
Из лавки донесся низкий ласковый голос Эгштрема, весело говорившего:
– Это
«Сара Грэнджер», Джимми.
Постарайтесь первым попасть на борт. Тотчас же ввязался Блэк и завизжал, как разъяренный какаду:
– Скажите капитану, что у нас лежат его письма.
Это его заманит сюда.
Слышите, мистер… как вас там?