Джим поспешил ответить Эгштрему, и в тоне его было что-то мальчишеское:
– Ладно.
Я устрою гонку.
Кажется, в этом тягостном деле он нашел хорошую сторону: можно было устраивать гонки.
В тот рейс я больше его не видел, но в следующий раз – мое судно было зафрахтовано на шесть месяцев – я опять направился в контору.
В десяти шагах от двери я услышал брань Блэка, а когда я вошел, он бросил на меня грустный взгляд. Эгштрем, расплываясь в улыбке, направился ко мне, протягивая свою большую костлявую руку.
– Рад вас видеть, капитан… Шш… Так и думал, что вы скоро сюда заглянете.
Что вы сказали, сэр?
Шш… Ах, Джим!
Он от нас ушел.
Пойдемте в приемную…
Когда захлопнулась дверь, напряженный голос Блэка стал доноситься слабо, как голос человека, отчаянно ругающегося в пустыне.
– И поставил нас в пренеприятное положение.
Должен сказать – скверно с нами обошелся…
– Куда он уехал?
Вам известно? – спросил я.
– Нет.
И никакого смысла не было спрашивать, – сказал Эгштрем. Он стоял передо мной – любезный, неуклюже опустив руки; на помятом синем саржевом жилете протянулась тонкая серебряная часовая цепочка. – Такой человек не едет в определенное место.
Я был слишком озабочен новостью, чтобы спрашивать объяснения этой фразы. Эгштрем продолжал:
– Он от нас ушел… позвольте-ка, ушел в тот самый день, когда прибыл пароход с паломниками, возвращавшийся из Красного моря; две лопасти винта у него были сломаны.
Это случилось три недели назад.
– Не было ли каких разговоров о происшествии с
«Патной»? – спросил я, ожидая худшего.
Он вздрогнул и посмотрел на меня, словно я был волшебником.
– Да… были.
Откуда вы знаете?
Кое-кто говорил об этом.
Здесь собрались два-три капитана, управляющий технической конторой Ванло в порту, еще двое или трое и я.
Джим тоже был здесь – стоял с сандвичем и стаканом пива в руке; когда мы заняты – вы понимаете, капитан, – нет времени завтракать по-настоящему.
Он стоял вот у этого стола и ел сандвичи, а мы все столпились у подзорной трубы и смотрели, как этот пароход входит в гавань; тут управляющий от Ванло начал говорить о капитане «Патны»; когда-то он делал для него какой-то ремонт; затем он нам рассказал, какая это была старая развалина, и сколько денег он из нее выжимал.
К слову он упомянул о последнем ее плавании, и тут мы все вступили в разговор.
Один говорил одно, другой – другое… ничего особенного – то, что сказали бы и вы и всякий человек. Немного посмеялись.
Капитан О'Брайн с «Сары Грэнджер», – он сидел вот в этом кресле и прислушивался к разговору, – вдруг как стукнет палкой по полу да как заорет:
«Негодяи!»
Мы все так и подпрыгнули.
Управляющий от Ванло подмигивает нам и спрашивает:
«В чем дело, капитан О'Брайн?»
«В чем дело! В чем дело! – Тут старик раскричался. – Над чем смеетесь?
Это дело не шуточное.
Позор для всего рода человеческого – вот что это такое!
Я бы застыдился, если бы меня увидели в одной комнате с кем-нибудь из этих парней.
Да, сэр!»
Он встретил мой взгляд, и из вежливости я вынужден был сказать:
«Негодяи! Ну, конечно, капитан О'Брайн, мне бы самому не хотелось видеть их здесь, так что в этой комнате вы находитесь в полной безопасности.
Не хотите ли выпить чего-нибудь прохладительного?»
«К черту ваше прохладительное, Эгштрем!» – кричит он, сверкая глазами. – Если я захочу пить, я и сам потребую.
Нужно отсюда уходить.
Воздух здесь сейчас скверный».
Тут все не выдержали – расхохотались и один за другим последовали за стариком.
И вот, сэр, этот проклятый Джим кладет сандвич, который он держал в руке, обходит стол и направляется ко мне; его стакан с пивом стоит нетронутый.