Я предпринимал далекие путешествия и подвергался тяжким лишениям; я грезил об этой бабочке во сне, и вдруг теперь я держал ее в своей руке – она была моя.
Говоря словами поэта (он произносил «боэт»):
«So halt' ich's endlich denn in meinen Handen,
Und nenn'es in gewissem Sinne mein».
На последнем слове он сделал ударение, внезапно понизил голос и медленно отвел взгляд от моего лица.
Молча и деловито он начал набивать трубку с длинным мундштуком, потом, опустив большой палец в отверстие чашечки, посмотрел на меня многозначительно.
– Да, дорогой мой друг.
В тот день мне нечего было желать: я разбил замысел своего злейшего врага; я был молод, силен; имел друга и любовь женщины; имел ребенка. Сердце мое было полно, – и даже то, о чем я грезил во сне, лежало на моей ладони!
Он чиркнул спичкой, вспыхнул яркий огонек.
Судорога пробежала по его спокойному задумчивому лицу.
– Друг, жена, ребенок, – медленно проговорил он, глядя на маленькое пламя, потом дунул: спичка погасла.
Он вздохнул и снова повернулся к стеклянному ящику.
Хрупкие прекрасные крылья слабо затрепетали, словно его дыхание на секунду вернуло к жизни то, о чем он так грезил.
– Работа, – заговорил он вдруг своим мягким веселым тоном и указал на разбросанные листки, – работа подвигается хорошо.
Я описывал этот редкий экземпляр… Ну, а какие у вас новости?
– Сказать вам правду. Штейн, – начал я с усилием, меня самого удивившим, – я пришел, чтобы описать вам один экземпляр…
– Бабочку? – быстро спросил он, недоверчиво улыбаясь.
– Нет, экземпляр отнюдь не столь совершенный, – ответил я, чувствуя, как угнетают меня сомнения. – Человека.
– Ach so! – прошептал он, и его улыбающееся лицо стало серьезным.
Поглядев на меня секунду, он медленно сказал: – Ну что ж, я тоже человек.
Вы видите, каков он был, он умел так великодушно ободрить, что совестливый человек начинал колебаться на грани признания. Но если я и колебался, то это продолжалось недолго.
Он сидел, положив ногу на ногу, и слушал.
Иногда голова его исчезала в огромном облаке дыма, и из этого дыма вырывалось сочувственное ворчание.
Когда я кончил, он вытянул ноги, положил трубку и наклонился ко мне, опираясь локтями о ручку кресла и переплетая пальцы.
– Я прекрасно понимаю.
Он – романтик.
Он поставил диагноз, и сначала я был поражен этим простым определением. Действительно, наш разговор так походил на медицинскую консультацию, – Штейн, со своим ученым видом, сидящий в кресле перед столом, я, озабоченный, в другом кресле напротив, – что естественным казался вопрос:
– Какие же меры принять?
Он поднял длинный указательный палец.
– Есть только одно средство.
Только одно лекарство может исцелить нас: чтобы мы перестали быть собой!
Палец резко щелкнул по столу.
Болезнь, которой он дал такое простое определение, вдруг показалась мне еще проще и совсем безнадежной.
Последовало молчание.
– Да, – сказал я, – собственно говоря, вопрос не в том, как излечиться, но как жить.
Он одобрительно и как будто печально кивнул головой.
– Ja! Ja!
Пользуясь словами вашего великого поэта – «Вот в чем вопрос…»
Сочувственно покачивая головой, он продолжал:
– Как жить?
Да, как жить?
Он встал, опираясь о стол кончиками пальцев.
– Мы так по-разному хотим жить, – заговорил он снова. – Эта великолепная бабочка находит кучу грязи и преспокойно на ней сидит; но человек не будет сидеть спокойно на своей куче грязи.
Он хочет жить то так, то этак…
Штейн поднял руку, потом опустил ее.
– Хочет быть святым и хочет быть дьяволом. А закрывая глаза, он всякий раз видит себя; и он самому себе представляется замечательным парнем, каким он на самом деле быть не может… видит себя в мечтах…
Штейн опустил стеклянную крышку: резко щелкнул автоматический замок. Взяв ящик обеими руками, он, словно священнодействуя, понес его на прежнее место; из яркого круга, освещенного лампой, он вступил в пояс более слабого света – и наконец в бесформенную мглу.
Создавалось странное впечатление – словно эти несколько шагов вывели его из реального мира.
Его высокая фигура, как бы лишенная субстанции, наклоняясь, двигаясь бесшумно, парила над невидимыми предметами, и, казалось, он выполняет там какие-то таинственные, нематериальные обязанности, а голос, доносившийся оттуда, не был теперь резок, но звучал мощно и серьезно, смягченный расстоянием:
– А так как вы не всегда можете держать глаза закрытыми, то наступает реальное несчастье… сердечная тоска… мировая скорбь.