Вам известна отвратительная развязность этих пугал, приходящих к вам из благопристойного прошлого, их хриплый, беспечный голос, бесстыдный взгляд… такие встречи тяжелы для человека, который верит в людскую солидарность.
Сказать вам по правде, это была единственная опасность, какую я предвидел для него и для себя, но в то же время я не доверял своему слабому воображению.
Могло случиться и кое-что похуже, что я не в силах был предугадать.
Он не давал мне забыть о том, каким он наделен воображением, а вы – люди с воображением – можете зайти далеко в любом направлении, словно вам отпущен более длинный канат на беспокойной якорной стоянке жизни.
Такие люди заходят далеко.
Они также начинают пить.
Быть может, своими опасениями я преуменьшал его достоинства.
Откуда мне было знать?
Даже Штейн мог сказать о нем только то, что он романтик.
Я же знал, что он один из нас.
И зачем ему было быть романтиком?
Я останавливаюсь так долго на своих эмоциях и недоуменных размышлениях, ибо очень мало остается сказать о нем.
Он существовал для меня, и в конце концов только через меня он существует для вас.
Я вывел его за руку; я выставил его напоказ перед вами.
Были ли мои заурядные опасения неоправданы?
Не могу сказать – не могу сказать даже сейчас.
Быть может, вы рассудите лучше, – пословица говорит, что зрителям игра виднее.
Во всяком случае они были излишни.
Он не сбился с пути – о нет! Наоборот, он неуклонно продвигался вперед, и на него можно было положиться, – это показывает, что у него была и выдержка и запал.
Я должен быть в восторге, ибо в этой победе я принимал участие, но я не испытываю того удовольствия, какого следовало бы ждать.
Я спрашиваю себя, вырвался ли он действительно из того тумана, в котором блуждал, – фигура занятная, если и не очень крупная, с расплывчатыми очертаниями – отставший воин, безутешно тоскующий по своему скромному месту в строю.
А кроме того, последнее слово еще не сказано – и, быть может, никогда не будет сказано.
Разве наша жизнь не слишком коротка для той полной цельной фразы, какая в нашем лепете является, конечно, единственной и постоянной целью?
Я перестал ждать этих последних слов, которые – будь они произнесены – потрясли бы небо и землю.
Никогда не остается времени сказать наше последнее слово – последнее слово нашей любви, нашего желания, веры, раскаяния, покорности, мятежа.
Не должны быть потрясены небо и земля. Во всяком случае – не нами, знающими о них столько истин.
Немного слов мне остается сказать о Джиме.
Я утверждаю, что он достиг величия; но в рассказе – вернее, в глазах слушателей – его достижение покажется не весьма большим.
Откровенно говоря, не своим словам я не доверяю, а вашей способности воспринимать.
Я бы мог быть красноречивым, если бы не боялся, что вы заморили голодом свою фантазию, чтобы питать тело.
Я не хочу вас обидеть; почтенное дело – не иметь иллюзий… безопасное… выгодное и… скучное.
Однако было же время, когда и в вас жизнь била через край, когда и вы знали тот чарующий свет, какой вспыхивает в суете каждого дня, такой же удивительный, как блеск искр, выбитых из холодного камня, – и такой же, увы, недолговечный!
22
Завоевание любви, почестей, доверия людей, гордость и власть, дарованные завоеванием, – вот тема для героического рассказа; но на нас производит впечатление внешняя сторона такого успеха, а поскольку речь идет об успехах Джима, то никакой внешней стороны не было.
Тридцать миль леса скрыли его завоевание от взоров равнодушного мира, а шум белого прибоя вдоль побережья заглушил голос славы.
Поток цивилизации, как бы разветвляясь на суше в ста милях к северу от Патюзана, посылает одну ветвь на восток, а другую – на юго-восток, покидая Патюзан, его равнины и ущелья, старые деревья и древнее человечество, – Патюзан заброшенный и изолированный, словно незначительный островок между двумя рукавами могучей, разрушительной реки.
Вы часто встречаете название этой страны в описаниях путешествий далекого прошлого.
Торговцы семнадцатого века отправлялись туда за перцем, ибо страсть к перцу, подобно любовному пламени, горела в сердцах голландских и английских авантюристов времен Иакова I.
Куда только не отправлялись они за перцем!
Ради мешка перцу они готовы были перерезать друг другу горло и продать дьяволу душу, о которой обычно так заботились; странное упорство этого желания заставляло их презирать смерть, явленную в тысяче образов: неведомые моря, незнакомые и отвратительные болезни, раны, плен, голод, чума и отчаяние.
Желание делало этих людей великими!
Клянусь небом, оно их делало героичными и в то же время трогательными в их безумном торге с неумолимой смертью, налагающей пошлину на молодых и старых.
Немыслимым кажется, что одна лишь жадность могла вызвать у людей такое упорство в преследовании цели, такую слепую настойчивость в усилиях и жертвах.
И действительно, те, что ставили на карту свою жизнь, рисковали всем ради скудной награды.
Они оставляли свои кости на далеких берегах для того, чтобы богатства стекались к живым на родине.
Нам, менее искушенным их преемникам, они представляются не торговыми агентами, но орудиями судьбы; они уходили в неизвестное, повинуясь внутреннему голосу, импульсу, трепетавшему в их крови, и мечте о будущем.
Они вызывали изумление; и нужно признать – они были готовы к встрече с чудесным.
Они снисходительно отмечали его в своих страданиях, в лике моря, в обычаях чуждых народов, в славе блестящих вождей.
В Патюзане они нашли много перца, и на них произвело впечатление величие и мудрость султана; но почему-то, спустя столетие, торговля с этой страной понемногу замирает.
Быть может, уже не стало больше перца.