– Не заблуждайтесь, – перебил я. – Не в вашей власти заставить меня в чем-либо раскаиваться.
Сожалений у меня быть не могло; а если бы они и были, то это мое личное дело; с другой стороны, я бы желал ему внушить, что этот замысел – этот эксперимент – дело его рук: он и только он будет нести ответственность.
– Как!
Да ведь это как раз то самое, чего я… – забормотал он.
Я попросил его не глупить, а у него вид был недоумевающий.
Он стоял на пути к тому, чтобы сделать жизнь для себя невыносимой…
– Вы так думаете? – спросил он взволнованно, а через секунду доверчиво прибавил: – Но ведь я пробивался вперед.
Разве нет?
Невозможно было на него сердиться. Я невольно улыбнулся и сказал ему, что в былые времена люди, которые пробивались таким путем, становились отшельниками в пустыне.
– К черту отшельников! – воскликнул он с увлечением.
Конечно, против пустыни он не возражал.
– Рад это слышать, – сказал я.
Ведь именно в пустыню он и отправлялся.
Я рискнул посулить, что там жизнь не покажется ему скучной.
– Да, да, – подтвердил он рассудительно.
Он выразил желание, неумолимо продолжал я, уйти и закрыть за собой дверь.
– Разве? – перебил он угрюмо, и мрачное настроение, казалось, окутало его с головы до ног, как тень проходящего облака.
В конце концов он умел быть удивительно выразительным.
Удивительно! – Разве? – повторил он с горечью. – Вы не можете сказать, что я поднимал из-за этого шум.
И я мог терпеть… только, черт возьми, вы показываете мне дверь…
– Отлично.
Ступайте туда, – сказал я.
Я мог дать ему торжественное обещание, что дверь за ним закроется плотно.
О его судьбе, какой бы она ни была, знать не будут, ибо эта страна, несмотря на переживаемый ею период гниения, считалась недостаточно созревшей для вмешательства в ее дела.
Раз попав туда, он словно никогда и не существовал для внешнего мира.
Ему придется стоять на собственных ногах, и, вдобавок, он должен сначала найти опору для ног.
– Никогда не существовал – вот именно! – прошептал он, впиваясь в мое лицо; глаза его сверкали.
Если он понял все условия, заключил я, ему следует нанять первую попавшуюся гхарри и ехать к Штейну, чтобы получить последние инструкции.
Он вылетел из комнаты раньше, чем я успел закончить фразу.
23
Он вернулся лишь на следующее утро.
Его оставили обедать и предложили переночевать.
Никогда он не встречал такого замечательного человека, как мистер Штейн.
В его кармане лежало письмо к Корнелиусу («тому парнишке, который получает отставку», – пояснил он и на секунду задумался). С восторгом показал он серебряное кольцо – такие кольца носят туземцы, – стертое от времени и сохранившее слабые следы резьбы.
То была его рекомендация к старику Дорамину – одному из самых влиятельных людей в Патюзане, важной особе; Дорамин был другом мистера Штейна в стране, где тот нашел столько приключений.
Мистер Штейн назвал его «боевым товарищем».
Хорошо звучит – боевой товарищ!
Не так ли?
И не правда ли – мистер Штейн удивительно хорошо говорит по-английски?
Сказал, что выучил английский на Целебесе.
Ужасно забавно, правда?
Он говорит с акцентом – гнусавит, – заметил ли я?
Этот парень Дорамин дал ему кольцо.
Расставаясь в последний раз, они обменялись подарками.
Что-то вроде обета вечной дружбы.
Джиму это понравилось – а мне нравится?
Им пришлось наутек бежать из страны, когда этот Мохаммед… Мохаммед… как его звали?.. был убит.
Мне, конечно, известна эта история?
Гнусное предательство, не правда ли?
В таком духе он говорил без умолку, позабыв о еде, держа в руке нож; и вилку, – он застал меня за завтраком; щеки его слегка раскраснелись, а глаза потемнели, что являлось у него признаком возбуждения.