Кольцо было чем-то вроде верительной грамоты («об этом читаешь в книжках», – одобрительно вставил он), и Дорамин сделает для него все, что может.
Мистер Штейн однажды спас этому парню жизнь; чисто случайно, как сказал мистер Штейн, но он – Джим – остается при особом мнении.
Мистер Штейн – человек, который ищет таких случаев.
Неважно!
Случайно или умышленно, но ему – Джиму – это сослужит хорошую службу.
Он надеется от всей души, что славный старикашка еще не отправился к праотцам.
Мистер Штейн не знает.
Больше года он не имел никаких сведений. Они без конца дерутся между собой, а доступ по реке закрыт.
Это чертовски неудобно, но не беда! Он – Джим – найдет щелку и пролезет.
Он произвел на меня впечатление, пожалуй, даже испугал своей возбужденной болтовней.
Он был разговорчив, как мальчишка накануне долгих каникул, открывающих простор всевозможным шалостям, а такое настроение у взрослого человека и при таких обстоятельствах казалось чем-то ненормальным, чуточку сумасшедшим и небезопасным.
Я уже готов был взмолиться, прося его отнестись к делу посерьезнее, как вдруг он положил нож и вилку (он начал есть… или, вернее, бессознательно глотать пищу) – и стал шарить около своей тарелки.
Кольцо!
Кольцо!
Где, черт возьми… Ах, вот оно… Он зажал его в кулак и ощупал один за другим все свои карманы.
Как бы не потерять эту штуку… Он серьезно размышлял, глядя на сжатый кулак.
Не повесить ли кольцо на шею… И тотчас же он этим занялся: извлек кусок веревки, которая походила на шнурок от башмака.
Так!
Теперь будет крепок.
Черт знает, что получилось бы, если бы… Тут он как будто в первый раз заметил выражение лица моего и немного притих.
Должно быть, я не понимаю, – сказал он с наивной серьезностью, – какое значение он придает этому подарку.
Для него кольцо было залогом дружбы, – хорошее дело иметь друга.
Об этом ему кое-что известно.
Он выразительно кивнул мне головой, а когда я жестом отклонил эти слова, он подпер лицо рукой и некоторое время молчал, задумчиво перебирая хлебные крошки на скатерти.
– Захлопнуть дверь – хорошо сказано! – воскликнул он и, вскочив, зашагал по комнате; поворот его головы, плечи, быстрые неровные шаги напомнили мне тот вечер, когда он так же шагал, исповедуясь, объясняя, – называйте, как хотите, – жил передо мной, в тени набежавшего на него облачка, и с бессознательной проницательностью извлекая утешение из самого источника горя.
Это было то же самое настроение и – вместе с тем – иное: так ветреный товарищ сегодня ведет вас по верному пути, а назавтра безнадежно собьется с дороги, хотя глаза у него все те же, все та же поступь, все те же побуждения… Походка его была уверенной, блуждающие потемневшие глаза словно искали чего-то в комнате.
Казалось, одна его нога ступает тяжелее, чем другая, – быть может, виноваты были башмаки: вот почему походка была как будто неровной.
Одну руку он глубоко засунул в карман, другой жестикулировал, размахивая над головой.
– Захлопнуть дверь! – вскричал он. – Я этого ждал.
Я еще покажу… Я… Я готов ко всему… О таком случае я мечтал… Боже мой, выбраться отсюда!
Наконец-то удача!..
Вот увидите!..
Я…
Он бесстрашно вскинул голову, и, признаюсь, в первый и последний раз за все время нашего знакомства я неожиданно почувствовал к нему неприязнь.
К чему это парение в облаках?
Он шагал по комнате, нелепо размахивая рукой и то и дело нащупывая кольцо на груди.
Какой смысл ликовать, если человек назначен торговым агентом в страну, где вообще нет никакой торговли?
Зачем бросать вызов вселенной?
Не с таким настроением следовало подходить к новому делу; такое настроение, сказал я, не подобает ему… да и всякому другому.
Он остановился передо мной.
Я действительно так думаю? – спросил он, отнюдь не утихомирившись, и в его улыбке мне вдруг почудилось что-то дерзкое.
Но ведь я на двадцать лет старше его.
Молодость дерзка: это ее право, ее потребность; она должна утвердить себя, а всякое самоутверждение в этом мире сомнений является вызовом и дерзостью.
Он отошел в дальний угол, а затем вернулся, чтобы – выражаясь образно – меня растерзать.
Я, мол, говорил так потому, что даже я, который был так добр к нему, – даже я помнил… помнил о том, что с ним случилось.
Что же тут говорить об остальных… о мире?
Что удивительного, если он хочет уйти… убраться отсюда навсегда?
А я толкую о подобающем настроении!
– Дело не в том, что помню я или помнит мир, – крикнул я. – Это вы – вы помните!
Он не сдавался и с жаром продолжал: