Затем он, скрежеща зубами, сообщил мне, что раджа был «сметной гиеной» (не знаю, почему ему пришла в голову гиена), а кто-то другой оказался «хитрее крокодила».
Искоса следя за командой, работавшей на носу, он дал волю своему красноречию и сравнил Патюзан с «клеткой зверей, взбесившихся от долгого нераскаяния». (Вероятно, он хотел сказать – безнаказанность.)
Он не намеревался, вскричал он, «умышленно подвергать себя ограблению».
Протяжные крики людей, бравших якорь на кат, смолкли, и он понизил голос.
– Хватит с меня Патюзана! – энергично заключил он.
Как я впоследствии слышал, он однажды был настолько неосторожен, что его привязали за шею к столбу, стоявшему посредине грязной ямы перед домом раджи.
В таком неприятном положении он провел большую часть дня и всю ночь, но есть основания предполагать, что над ним хотели просто подшутить.
Кажется, он призадумался над этим жутким воспоминанием, а потом ворчливо обратился к матросу, который шел к штурвалу.
Снова повернувшись ко мне, он заговорил рассудительно и бесстрастно.
Он отвезет джентльмена к устью реки у Бату-Кринг – «город Патюзан, – заметил он, – находится на расстоянии тридцати миль, внутри страны».
По его мнению, продолжал он вялым убежденным тоном, сменившим прежнюю болтливость, джентльмен в данный момент уже «подобен трупу».
– Что?
Что вы говорите? – переспросил я.
Он принял грозный вид и в совершенстве изобразил, как наносят удар ножом в спину.
– Все равно что покойник, – пояснил он с невыносимым самодовольством, радуясь своей проницательности.
За его спиной я увидел Джима, который молча мне улыбался и поднял руку, удерживая готовое сорваться с моих губ восклицание.
Затем, пока полукровка с важностью выкрикивал приказания, пока поворачивались с треском реи и поднималась тяжелая цепь, Джим и я, оставшись одни с подветренной стороны грота, пожали друг другу руку и торопливо обменялись последними словами.
В сердце моем уже не было того тупого недовольства, какое не оставляло меня наряду с интересом к его судьбе.
Нелепая болтовня полукровки придала больше реальности опасностям на его пути, чем заботливые предостережения Штейна.
На этот раз что-то формальное, всегда окрашивавшее наши беседы, исчезло, кажется, я назвал его «дорогим мальчиком», а он, выражая свою благодарность, назвал меня «старина», словно риск, на который он шел, уравнивал наш возраст и чувства.
Была секунда подлинной и глубокой близости – неожиданной и мимолетной, как проблеск какой-то вечной, спасительной правды.
Он старался меня успокоить, словно из нас двоих он был более зрелым.
– Хорошо, хорошо, – торопливо и с чувством говорил он. – Я обещаю быть осторожным.
Да, рисковать я не буду.
Никакого риска.
Конечно, нет.
Я хочу пробиться.
Не беспокойтесь.
Я чувствую себя так, словно ничто не может меня коснуться.
Как! Да ведь есть в этом слове «Иди!» большая удача.
Я не стану портить такой прекрасный случай…
Прекрасный случай!
Что ж, случай был прекрасен, но ведь случаи создаются людьми, – а как я мог знать?
Он сам сказал: даже я… даже я помнил, что его… несчастье говорит против него.
Это была правда.
И лучше всего для него уйти.
Моя гичка попала в кильватер бригантины, и я отчетливо его видел: он стоял на корме в лучах клонившегося к западу солнца, высоко поднимая над головой фуражку.
Донесся неясный крик:
– Вы… еще… обо мне… услышите!
«Обо мне» или «от меня» – хорошенько не знаю.
Кажется, он сказал – «обо мне».
Меня слепил блеск моря у его ног, и я плохо мог его разглядеть. Всегда я обречен его видеть неясно, но уверяю вас, ни один человек не мог быть менее «подобен трупу», как выразилась эта каркающая ворона.
Я разглядел лицо маленького полукровки, по форме и цвету похожее на спелую тыкву; оно высовывалось из-под локтя Джима.
Он тоже поднял руку, словно готовился нанести удар.
Absit omen!
24
Берег Патюзана – я увидел его года два спустя – прямой и мрачный и обращен к туманному океану.
Красные тропы, похожие на водопады ржавчины, тянутся под темно-зеленой листвой кустарника и ползучих растений, одевающих низкие утесы.
Болотистые равнины сливаются с устьями рек, а за необъятными лесами встают зазубренные голубые вершины.
Недалеко от берега цепь островов – темных осыпающихся глыб – резко вырисовывается в вечной дымке, пронизанной солнечным светом, словно остатки стены, пробитой волнами.