Они как будто онемели.
Я видел, как несколько человек уносили мой ящик.
Этот длинноногий старый негодяй Кассим – завтра я вам его покажу – выбежал вперед и забормотал, что раджа желает меня видеть.
Я сказал:
«Ладно».
Я тоже хотел видеть раджу; я попросту вошел в ворота и… и вот я здесь.
Он засмеялся и вдруг с неожиданным возбуждением спросил:
– А знаете, что лучше всего?
Я вам скажу.
Сознание, что в проигрыше остался бы Патюзан, если бы меня отсюда выгнали!
Так говорил он со мной перед своим домом в тот вечер, о котором я упомянул, когда мы следили, как луна поднималась над пропастью между холмами, словно призрак из могилы; лунное сияние спускалось, холодное и бледное, как мертвый солнечный свет.
Есть что-то жуткое в свете луны; в нем вся бесстрастность невоплощенной души и какая-то непостижимая тайна.
По отношению к нашему солнечному свету, который – что бы вы ни говорили – есть все, чем мы живем, лунный свет – то же, что эхо по отношению к звуку: печальна нота или насмешлива – эхо остается обманчивым и неясным.
Лунный свет лишает все материальные формы – среди которых в конце концов мы живем – их субстанции и дает зловещую реальность одним лишь теням.
А тени вокруг нас были очень реальны, но Джим, стоявший подле меня, казался очень сильным, словно ничто – даже оккультная сила лунного света – не могло лишить его реальности в моих глазах.
Быть может, и в самом деле ничто не могло его теперь коснуться, раз он выдержал натиск темных сил.
Все было безмолвно, все было неподвижно; даже на реке лунные лучи спали, словно на глади пруда.
В это время прилив был на высшем уровне – это был момент полной неподвижности, подчеркивающий изолированность этого затерянного уголка земли.
Дома, толпившиеся вдоль широкой сияющей полосы, не тронутой рябью или отблесками, – подступали к воде, словно ряд теснящихся, расплывчатых, серых, серебристых глыб, сливающихся с черными тенями; они походили на призрачное стадо бесформенных тварей, пробивающихся вперед, чтобы испить воды из призрачного и безжизненного потока.
Кое-где за бамбуковыми стенами поблескивал красный огонек, теплый, словно живая искра, наводящий на мысль о человеческих привязанностях, о пристанище и отдыхе.
Он признался мне, что часто наблюдает, как гаснут один за другим эти крохотные теплые огоньки; ему нравится следить, как отходят ко сну люди, уверенные в безопасности завтрашнего дня.
– Спокойно здесь, правда? – спросил он.
Он не отличался красноречием, но глубоко значительны были следующие его слова: – Посмотрите на эти дома. Нет ни одного дома, где бы мне не доверяли.
Я вам говорил, что пробьюсь.
Спросите любого мужчину, женщину, ребенка… – Он приостановился. – Ну что ж, во всяком случае, я на что-то годен.
Я поспешил заметить, что в конце концов он должен был прийти к такому заключению.
Я был в этом уверен, добавил я.
Он покачал головой.
– Были уверены? – Он слегка пожал мне руку повыше локтя. – Что ж… значит, вы были правы!
Окрыленность, гордость, чуть ли не благоговение слышались в этом тихом восклицании.
– И подумать только, что это для меня значит! – Снова он сжал мне руку. – А вы меня спрашивали – думаю ли я уехать.
Боже!
Мне уехать!
Особенно теперь, после того, что вы мне сказали о мистере Штейне… Уехать!
Как!
Да ведь этого-то я и боялся.
Это было бы… тяжелее смерти.
Нет, клянусь честью!
Не смейтесь.
Я должен чувствовать – каждый раз, когда открываю глаза, – что мне доверяют… что никто не имеет права… вы понимаете?
Уехать!
Куда?
Зачем?
Чего мне добиваться?
Я сообщил ему – в сущности, это и было целью моего визита – о намерении Штейна подарить ему дом и запас товаров на таких условиях, что сделка будет вполне законной и имеющей силу.
Сначала он стал фыркать и брыкаться.
– К черту вашу деликатность! – крикнул я. – Это вовсе не Штейн.
Вам дают то, чего вы сами добились.
И, во всяком случае, приберегите ваши замечания для Мак-Нейла… когда встретите его на том свете.
Надеюсь, это случится не скоро.