Ему пришлось принять мои доводы, ибо все его завоевания – доверие, слава, дружба, любовь – сделали его не только господином, но и пленником.
Глазами собственника смотрел он на тихую вечернюю реку, дома, на вечную жизнь лесов, на жизнь древних племен, на тайны страны, на гордость своего сердца; в действительности же это они им владели, сделали его своею собственностью вплоть до самых сокровенных его мыслей, вплоть до биения крови и последнего его вздоха.
Было чем гордиться!
Я тоже гордился – гордился им, хотя и не был так уверен в баснословных выгодах сделки.
Это было удивительно.
Не о бесстрашии его я думал.
Странно, как мало значения я ему придавал, словно оно являлось чем-то слишком условным, чтобы стать самым главным.
Нет, больше поразили меня другие таланты, которые он проявил.
Он доказал свое умение стать господином положения, он доказал свою интеллектуальную остроту в его оценке.
А изумительная его готовность!
И все это проявилось у него внезапно, как острое чутье у породистой ищейки.
Он не был красноречив, но его молчание было исполнено достоинства, и великой серьезностью дышали его нескладные речи.
Он все еще умел по-старому краснеть.
Но иногда сорвавшееся слово или фраза показывали, как глубоко, как торжественно относится он к тому делу, какое дало ему уверенность в оправдании.
Вот почему, казалось, любил он эту страну и этих людей, – любил с каким-то неукротимым эгоизмом, со снисходительной нежностью.
25
– Вот где меня держали в плену три дня, – шепнул он мне в день нашего посещения раджи, когда мы медленно пробирались сквозь благоговейно шумливую толпу подданных, собравшихся во дворе Тунку Алланга. – Грязное местечко, не правда ли?
А есть мне давали, только когда я поднимал шум, да и то я получал всего-навсего мисочку риса да жареную рыбку, чуть побольше корюшки… черт бы их побрал!
Ну и голоден же я был, когда бродил в этом вонючем загоне, а эти парни шныряли около меня!
Я отдал ваш револьвер по первому же требованию.
Рад был от него отделаться.
Глупый у меня был вид, пока я разгуливал, держа в руке незаряженный револьвер.
Тут нас провели к радже, и в присутствии человека, у которого он побывал в плену, Джим стал невозмутимо серьезен и любезен.
О, он держал себя великолепно!
Мне хочется смеяться, когда я об этом вспоминаю.
И, однако, Джим показался мне внушительным.
Старый негодяй Тунку Алланг не мог скрыть свой страх (он отнюдь не был героем, хотя и любил рассказывать о своей буйной молодости), но в то же время относился к бывшему пленнику с серьезным доверием.
Заметьте!
Ему доверяли даже там, где должны были сильнее всего ненавидеть.
Джим – поскольку я мог следить за разговором – воспользовался случаем, чтобы прочесть нотацию.
Несколько бедных поселян были задержаны и ограблены по дороге к дому Дорамина, куда они несли камедь или воск, которые хотели обменять на рис.
– Это Дорамин – вор! – крикнул раджа.
Словно бешенство вселилось в это дряхлое, хрупкое тело.
Он извивался на своей циновке, жестикулировал, подергивал ногами, потряхивал своей спутанной гривой – свирепое воплощение ярости.
Люди вокруг нас таращили глаза и трепетали.
Джим заговорил.
Довольно долго он, решительный и хладнокровный, развивал ту мысль, что не следует мешать человеку честно добывать еду себе и своим детям.
Раджа сидел на помосте, словно портной на столе, ладони он опустил на колени, низко склонил голову и пристально, сквозь космы седых волос, падавших ему на глаза, смотрел на Джима.
Когда Джим замолчал, наступила глубокая тишина.
Казалось, никто не дышал; не слышно было ни звука. Наконец старый раджа слабо вздохнул, поднял голову и быстро сказал:
– Ты слышишь, мой народ!
Чтобы этого больше не было!
Приказ был принят к сведению в глубоком молчании.
Довольно грузный человек, видимо пользовавшийся доверием раджи, с неглупыми глазами, скуластым, широким и очень темным лицом, веселый и услужливый (позже я узнал, что он был палачом), поднес нам две чашки кофе на медном подносе, который взял из рук слуги.
– Вам не нужно пить, – быстро пробормотал Джим.
Сначала я не понял смысла этих слов и только поглядел на него.
Он сделал большой глоток и сидел невозмутимый, держа в левой руке блюдце.
Тут меня охватило сильное раздражение.
– Зачем, черт возьми, – прошептал я, любезно ему улыбаясь, – вы меня подвергаете такому нелепому риску?
Конечно, выхода не было, и я выпил кофе, а Джим ничего мне не ответил, и вскоре после этого мы ушли.