Пока мы в сопровождении неглупого и веселого палача шли по двору к нашей лодке, Джим сказал, что он очень сожалеет.
Конечно, риска было мало.
Лично он не боялся яда.
Почти никакого риска.
Он уверял меня, что его считают в значительно большей степени полезным, чем опасным, а потому…
– Но раджа ужасно боится вас.
Всякий может это заметить, – доказывал я, признаюсь, довольно брюзгливо, и все время я с беспокойством ожидал начала страшных колик.
Я был очень возмущен.
– Если я хочу принести здесь пользу и сохранить свое положение, – сказал он, садясь рядом со мной в лодку, – я должен идти на риск: я это делаю по крайней мере раз в месяц.
Многие верят, что я пойду на это – ради них.
Боится меня!
Вот именно.
По всем вероятиям, он боится меня, потому что я не боюсь его кофе.
Затем Джим показал мне местечко в северном конце частокола, где заостренные концы нескольких кольев были сломаны.
– Здесь я перепрыгнул через частокол на третий день моего пребывания в Патюзане.
Они до сих пор еще не вбили новых кольев.
Недурной прыжок, а?
Секунду спустя мы миновали устье грязной речонки.
– А здесь я сделал второй прыжок.
Я бежал и с разбегу прыгнул, но не допрыгнул.
Думал – тут мне и конец.
Потерял башмаки, выкарабкиваясь из грязи.
И все время думал о том, как будет скверно, если меня заколют этим проклятым длинным копьем, пока я здесь барахтаюсь.
Помню, как меня мутило, когда я корчился в тине.
Тошнило по-настоящему, словно я проглотил кусок какой-то гнили.
Вот как обстояло дело, – а счастье его бежало подле него, прыгало через частокол, барахталось в грязи… и все еще было закутано в покрывало.
Вы понимаете – только потому, что он так неожиданно появился, его не закололи тотчас же копьями, не бросили в реку.
Он был в их руках, но они словно завладели оборотнем, привидением, знамением.
Что означало его появление?
Как следовало с ним поступить?
Не слишком ли поздно идти на примирение?
Не лучше ли убить его без лишних проволочек?
Но что за этим последует?
Старый негодяй Алланг чуть с ума не сошел от страха и колебаний, какое решение принять.
Несколько раз совещание прерывалось, и советники опрометью кидались к дверям и выскакивали на веранду.
Говорят, один даже прыгнул вниз, на землю с высоты пятнадцати футов и сломал себе ногу.
У царственного правителя Патюзана были странные причуды: в горячий спор он всякий раз вводил хвастливые рапсодии, понемногу приходил в возбуждение и, наконец, размахивая копьем, срывался со своего помоста.
Но, за исключением таких перерывов, прения о судьбе Джима продолжались день и ночь.
Тем временем он бродил по двору. Иные его избегали, другие таращили глаза, но все за ним следили, и, собственно говоря, он находился во власти первого встречного оборванца, вооруженного топором.
Джим завладел маленьким полуразвалившимся сараем, чтобы там спать; испарения, поднимавшиеся над грязью и гнилью, отравляли ему жизнь, но, видимо, аппетита он не потерял, ибо, по его словам, все время был голоден.
Время от времени какой-нибудь «суетливый осел», присланный из залы совещания, подбегал к нему и медовым голосом предлагал изумительные вопросы:
– Собираются ли голландцы завладеть страной?
Не хочет ли белый человек отправиться обратно вниз по реке?
С какой целью прибыл он в такую жалкую страну?
Раджа желает знать, может ли белый человек починить часы?
Они действительно притащили ему никелированный будильник американской работы, и от нестерпимой скуки он им занялся, пытаясь починить.
Видимо, возясь в своем сарае над этим будильником, он внезапно понял, какая серьезная опасность ему угрожает.
Он бросил часы, «словно горячую картофелину», и быстро вышел, не имея ни малейшего представления о том, что он сделает, или, вернее, что он в силах сделать.
Он знал только, что положение невыносимо.
Он бесцельно бродил за каким-то ветхим строением, напоминавшим маленький амбар на сваях, и тут взгляд его остановился на поломанных кольях частокола; тогда, по его словам, он сразу, ни о чем не размышляя и нимало не волнуясь, занялся своим спасением, словно выполнял план, созревавший в течение месяца.