Особенно труден был подъем на высоту последних ста футов.
Вся ответственность лежала на нем: в случае неудачи он поплатился бы головой.
Он заставил военный отряд работать всю ночь.
Вдоль всего склона пылали огромные костры, «но здесь, наверху, – пояснил Джим, – людям приходилось бегать в темноте».
С вершины люди, двигавшиеся по склону холма, казались суетливыми муравьями.
В ту ночь Джим то и дело спускался вниз и снова карабкался наверх, как белка, распоряжаясь, ободряя, следя за работой вдоль всей линии.
Старый Дорамин приказал внести себя вместе с креслом на холм.
Они спустили его на ровную площадку на склоне, и здесь он сидел, освещенный большим костром. – Удивительный старик, настоящий старый вождь, – сказал Джим. – Глазки у него маленькие, острые; на коленях он держал пару огромных кремневых пистолетов.
Великолепное оружие – из эбенового дерева, в серебряной оправе, с чудесными замками, а по калибру они похожи на старые мушкетоны.
Кажется, подарок Штейна… в обмен за то кольцо.
Раньше они принадлежали старому Мак-Нейлу.
Одному богу известно, где старик их раздобыл.
Там Дорамин сидел совершенно неподвижно; сухой валежник ярко пылал за его спиной; люди бегали вокруг, кричали, тянули канат – а он сидел торжественно, – самый внушительный важный старик, какого только можно себе представить.
Немного было бы у него шансов спастись, если бы шериф Али послал на нас свое проклятое войско и растоптал моих ребят.
А?
Как бы то ни было, но он поднялся сюда, чтобы умереть, если дело обернется скверно.
Да, вот что он сделал!
Я содрогался, когда видел его здесь, неподвижного, как скала.
Но, должно быть, шериф считал нас сумасшедшими и не потрудился пойти и посмотреть, что мы тут делаем.
Никто не верил, что можно это сделать.
Я думаю, даже те парни, которые, обливаясь потом, тянули канат, тоже не верили!
Честное слово, я не думаю, чтобы они верили…
Он стоял выпрямившись, сжимая в руке тлеющую трубку; на губах его блуждала улыбка, мальчишеские глаза сверкали.
Я сидел на пне, у его ног, а внизу раскинулась страна – великие леса, мрачные под лучами солнца, волнующиеся, как море, поблескивали изгибы рек, кое-где виднелись серые пятнышки деревень и просеки, словно островки света среди темных волн листвы.
Угрюмый мрак лежал над этим широким и однообразным пейзажем; свет падал на него, как в пропасть.
Земля поглощала солнечные лучи; а вдали, у берега, пустынный океан, гладкий и полированный, за слабой дымкой, казалось, вздымался к небу стеной из стали.
А я был с ним, высоко, в солнечном свете, на вершине его исторического холма.
Джим возвышался над лесом, над вековым мраком, над древним человечеством.
Он стоял, словно статуя, воздвигнутая на пьедестале; его непреклонная юность олицетворяла мощь и, быть может, добродетели рас, которые никогда не стареют, которые возникли из мрака.
Не знаю, справедливо ли было по отношению к нему вспоминать инцидент, который дал новое направление его жизни, но в тот самый момент я вспомнил его отчетливо.
То была тень на свету.
27
Легенда уже наделила его сверхъестественной силой.
Да, – так гласила она, – были хитро натянуты веревки и воздвигнуто странное сооружение, которое приводилось в движение усилиями многих людей, и каждая пушка медленно поднималась, раздвигая кусты, словно дикая свинья, пробивающая себе путь сквозь заросли, но… и тут мудрейшие покачивали головами.
Несомненно, во всем этом было что-то таинственное: ибо что такое – сила веревок и рук человеческих?
Мятежная душа заключена в вещах, и нужно ее преодолеть могущественными чарами и заклинаниями.
Так рассуждал старый Сура, пользующийся уважением житель Патюзана, с которым я как-то вечером вел тихую беседу.
Однако Сура был также профессиональным колдуном, которого призывали туземцы, жившие на расстоянии многих миль, чтобы он присутствовал при посеве и сборе риса и укрощал строптивую душу вещей.
Это занятие он, казалось, считал очень трудным, и, быть может, души вещей более строптивы, чем души человеческие.
Что же касается простолюдинов из близлежащих деревень – они верили и говорили, словно то была самая естественная вещь на свете, что Джим на своей спине втащил пушки на холм – по две за раз.
Это заставляло Джима гневно топать ногами и раздраженно восклицать со смешком:
– Что поделаешь с таким дурачьем?
Они готовы просидеть полночи, болтая всякий вздор; и чем нелепее выдумка, тем больше она им как будто нравится.
В этом раздражении вы можете подметить тонкое влияние окружавшей его обстановки.
То был один из признаков его пленения.
Он опровергал легенду с такой забавной серьезностью, что под конец я сказал:
– Дорогой мой, ведь вы же не допускаете, что я этому верю?
Он посмотрел на меня с удивлением.
– Ну конечно, не допускаю, – сказал он и разразился гомерическим хохотом. – Как бы то ни было, а пушки очутились там, и залп был сделан на восходе солнца.
Эх, если б вы видели, как полетели щепки! – воскликнул он.