Это было совсем не трудно.
Мог положить конец смертельной вражде – стоило только пошевельнуть мизинцем.
Беда в том, что трудно добраться до правды.
И по сей день он не уверен, со всеми ли поступил справедливо.
Это его беспокоило.
А разговоры!
Нельзя было разобрать, где начало, где конец.
Легче взять штурмом двадцатифутовый частокол.
Куда легче!
Детская забава по сравнению с этим делом.
И времени меньше уйдет.
Ну да! В общем, конечно, забавное зрелище – старик ему в деды годится.
Но если посмотреть с другой точки зрения, то дело не шуточное.
Его слово решает все – с тех пор как разбит шериф Али.
Ужасная ответственность, повторил он.
Нет, право же, – шутки в сторону, – если бы речь шла не о трех медных горшках, а о трех жизнях, было бы то же самое.
Так иллюстрировал Джим моральный эффект своей военной победы.
Эффект был поистине велик.
Он привел его от войны к миру, и через смерть – в сокровенную жизнь народа; но мрак страны, раскинувшейся под сияющим солнцем, по-прежнему казался непроницаемым, окутанным вековым Покоем.
Его свежий молодой голос – удивительно, как мало сказывались на нем годы – легко плыл в воздухе и несся над неизменным ликом лесов, так же как грохот больших пушек в то холодное росистое утро, когда Джим заботился лишь о том, чтобы сдержать дрожь.
Когда первые косые лучи солнца ударили в неподвижные верхушки деревьев, вершина одного холма огласилась тяжелыми залпами и окуталась белыми облаками дыма, а на другом холме раздались удивленные возгласы, боевой клич, вопли гнева, изумления, ужаса.
Джим и Дайн Уорис первые добежали до кольев.
Легенда гласит, что Джим одним пальцем повалил ворота.
Он, конечно, с беспокойством отрицал этот подвиг.
Весь частокол – настойчиво объяснял он – представлял собою жалкое укрепление: шериф Али полагался главным образом на неприступную позицию. Кроме того, заграждение было во многих местах уже пробито и держалось только чудом.
Джим налег на него, как дурак, плечом и, перекувырнувшись через голову, упал во дворе.
Если бы не Даин Уорис, рябой татуированный дикарь пригвоздил бы его копьем к бревну, как Штейн пришпиливает своих жуков.
Третий человек, ворвавшийся во двор, был, кажется, Тамб Итам, слуга Джима.
Этот малаец с севера, чужестранец, случайно забрел в Патюзан и был насильно задержан раджей Аллангом и назначен гребцом одной из принадлежащих государству лодок.
Оттуда он удрал при первом удобном случае и, найдя ненадежный приют и очень мало еды у поселенцев буги, стал служить Джиму.
Лицо у него было очень темное и плоское, глаза выпуклые и налитые желчью.
Что-то неукротимое, чуть ли не фанатическое было в его преданности «белому господину».
Он не разлучался с Джимом, словно мрачная его тень.
Во время официальных приемов он следовал за ним по пятам, держа руки на рукоятке криса и угрюмыми свирепыми взглядами не подпуская народ.
Джим сделал его своим управителем, и весь Патюзан его уважал и ухаживал за ним, как за особой очень влиятельной.
При взятии крепости он отличился, сражаясь с методической яростью.
По словам Джима, штурмовой отряд налетел так быстро, что, несмотря на панику, овладевшую гарнизоном, «в течение пяти минут шел во дворе жаркий бой врукопашную, пока какой-то болван не поджег навесы из листьев и сена, и все мы должны были убраться».
Враг, видимо, был разбит наголову.
Дорамин, неподвижно сидевший в кресле на склоне холма, под дымом пушек, медленно расплывавшимся над его большой головой, встретил эту весть глухим ворчанием.
Узнав, что сын его невредим и преследует неприятеля, он, не говоря ни слова, попытался встать; слуги поспешили к нему на помощь: почтительно поддерживаемый под руки, он с величайшим достоинством удалился в тенистое местечко, где улегся спать, с головы до ног закрытый куском белого полотна.
Патюзан был охвачен страшным возбуждением.
Джим говорил мне, что с холма, поворачиваясь спиной к тлеющему частоколу, черной золе и полуобгоревшим трупам, он видел, как время от времени на открытые площадки между домами по обоим берегам реки, суетясь, выбегали люди и через секунду снова скрывались.
Снизу слабо доносился оглушительный грохот гонгов и барабанов.
Бесчисленные флаги развевались, словно маленькие белые, красные и желтые птицы над коричневыми коньками крыш.
– Должно быть, вы были в восторге, – прошептал я, заражаясь его волнением.
– Это было… это было грандиозно!
Грандиозно! – громко воскликнул он, широко раскинув руки.
Этот неожиданный жест меня испугал, словно я увидел, как он открывает тайны своего сердца сиянию солнца, хмурым лесам, стальному морю.
Внизу город отдыхал на извилистых берегах словно задремавшей реки.
– Грандиозно! – повторил он в третий раз, обращаясь шепотом к самому себе.