Она тихонько простонала и заглянула в кампонг.
Все было тихо.
Он был до такой степени поглощен своим новым замыслом, что не мог удержаться и тут же рассказал ей обо всем.
Она выслушала, тихонько захлопала в ладоши и шепотом выразила свое восхищение, но, видимо, все время была настороже.
Кажется, он привык обращаться к ней, как к своей поверенной, а она, со своей стороны, несомненно давала ему полезные указания относительно положения дел в Патюзане.
Он не раз уверял меня, что ее советы всегда ему помогали.
Как бы то ни было, но он приступил к детальному разъяснению своего плана, как вдруг она стиснула ему руку и скрылась.
Откуда-то появился Корнелиус и, заметив Джима, пошатнулся, словно в него выстрелили, а потом неподвижно застыл в полумраке.
Наконец он осторожно шагнул вперед, как недоверчивый кот.
– Тут проходили рыбаки с рыбой, – сказал он дрожащим голосом. – Продавали, знаете ли, рыбу…
Было, должно быть, два часа ночи – самое подходящее время, чтобы торговать рыбой!
Джим, однако, пропустил это замечание мимо ушей и ни на секунду не задумался.
Другие мысли его занимали, а кроме того, он ничего не видел и не слышал.
Он удовольствовался тем, что рассеянно сказал:
«О!» – выпил воды из стоявшего там кувшина и покинул Корнелиуса, который был охвачен необъяснимым волнением: парень обеими руками обхватил подточенные червями перила веранды, словно ноги у него подкашивались. Джим снова вошел в дом, лег на свою циновку и стал думать.
Вскоре он услышал крадущиеся шаги.
Потом все стихло.
Чей-то дрожащий голос шепотом спросил через стену.
– Вы спите?
– Нет!
Что такое? – бодро отозвался он; слышно было, как кто-то отскочил, словно в испуге, и снова стало тихо.
Джим, очень раздраженный, стремительно выскочил из комнаты, а Корнелиус, слабо взвизгнув, побежал вдоль веранды и у ступеней уцепился за сломанные перила.
Сбитый с толку Джим издали его окликнул, чтобы узнать, что ему, черт подери, нужно.
– Вы поразмыслили о том, что я вам говорил? – спросил Корнелиус, с трудом выговаривая слова, как человек, охваченный лихорадочным ознобом.
– Нет! – гневно крикнул Джим. – Я об этом не думал и думать не собираюсь.
Я буду жить здесь, в Патюзане.
– В-вы з-з-здесь у-м-м-м-рете, – ответил Корнелиус, все еще дрожа и каким-то угасающим голосом.
Вся эта сцена была до того нелепа и возмутительна, что Джим не знал – смеяться ему или злиться.
– Не раньше, чем вас похоронят, можете быть уверены! – крикнул он раздраженно, но готовый вот-вот расхохотаться.
Возбужденный своими мыслями, он продолжал кричать: – Ничто не может меня коснуться.
Делайте, что хотите.
Почему-то темная фигура Корнелиуса там, вдали, показалась ему ненавистным воплощением всех затруднений и неприятностей, встретившихся на его пути.
Он перестал сдерживаться – нервы его уже много дней были натянуты – и осыпал Корнелиуса ласкательными именами: негодяй, лжец, жалкий мошенник, – словом, держал себя необычно.
Джим признает, что преступил все границы, был вне себя, бросал вызов всему Патюзану – пусть попробуют его запугать. Он заявил, что все они еще попляшут под его дудку, и продолжал в таком же тоне, с угрозами и похвальбой.
В высшей степени напыщенно и смешно, сказал он.
Уши его покраснели при одном воспоминании.
Он словно с цепи сорвался… Девушка, сидевшая с нами, быстро кивнула мне головой, чуточку нахмурилась и с детской серьезностью сказала: – Я его слышала.
Он засмеялся и покраснел.
Остановило его, наконец, молчание, глубокое страшное молчание неясной фигуры там, вдали, которая скорчившись повисла на перилах и застыла в жуткой неподвижности.
Джим опомнился и вдруг замолчал, дивясь самому себе.
С минуту он прислушивался.
Ни шороха, ни звука.
– Словно парень умер, пока я так орал, – сказал он.
Сильно пристыженный, он, не говоря ни слова, поспешил войти в дом и снова бросился на циновку.
Эта вспышка, кажется, пошла ему на пользу: остаток ночи он спал, как младенец.
Много недель он так крепко не спал.
– Но я не спала, – вставила девушка, подперев рукой щеку. – Я сторожила.
Ее большие глаза вспыхнули, потом она впилась в мое лицо.
31
Можете себе представить, с каким интересом я слушал.