На завтра объявлен утренний концерт, и Самюэлю приказано взять несколько билетов, в том числе и для мистера Эбльуайта.
— Боюсь, что все билеты будут проданы, мисс, — сказал этот невинный юноша, — если я не побегу за ними сейчас.
Он проговорил эти слова на бегу, и я опять очутилась одна, с тревожными мыслями, занимавшими меня.
В этот вечер у нас должно было состояться спешное заседание “Комитета материнского попечительства о превращении отцовских панталон в детские”, созванное специально для того, чтобы получить совет и помощь от мистера Годфри.
И вместо того чтобы поддержать комитет, заваленный целой грудой панталон, которые совершенно подавили нашу маленькую общину, он условился пить послеобеденный кофе на Монтегю-сквер, а потом ехать на бал!
На завтрашний день было назначено празднество “Общества надзора британских дам над воскресными обожателями служанок”.
Вместо того чтобы присутствовать на нем и быть душой этого с трудом борющегося за свое существование общества, он дал слово суетным людям ехать вместе с ними на утренний концерт!
Я спросила себя: “Что это значит?”
Увы! Это означало, что наш христианский герой предстал передо мною в совершенно новом свете и в мыслях моих должен был встать рядом с самыми ужасными вероотступниками наших дней.
Вернемся, однако, к истории настоящего дня.
Оставшись одна в комнате, я, естественно, обратила внимание на сверток, вызывавший, по-видимому, какой-то странный ужас у румяного молодого лакея.
Не прислала ли мне тетушка обещанного наследства, и не явится ли оно в виде изношенного платья, потертых серебряных ложек, вышедших из моды вещиц или чего-нибудь в этом роде?
Приготовившись смиренно принять все и не сердиться ни на что, я раскрыла сверток.
И что же представилось глазам моим: двенадцать драгоценных изданий, которые я разбросала накануне по дому, все возвращены мне, по приказанию доктора!
Как же было не дрожать юному Самюэлю, когда он принес сверток ко мне в комнату!
Как ему было не бежать, когда он исполнил такое гнусное поручение!
В своем письме бедняжка тетушка коротко сообщала о том, что она не смела ослушаться своего доктора.
Что же теперь делать?
При моем воспитании и моих правилах у меня не оставалось ни малейшего сомнения на этот счет.
Руководствуясь своей совестью и подвизаясь на пользу ближнего своего, истинная христианка никогда не падает духом.
Ни общественное влияние, ни влияние отдельных лиц не оказывают на нас ни малейшего действия, когда мы уже приступили к исполнению своей миссии.
В деле моей заблудшей тетки форма, которую должна была принять моя набожная настойчивость, была для меня довольно ясна.
Ввиду явного нежелания леди Вериндер, ее не удалось подготовить к будущей жизни при помощи клерикальных друзей.
Не удалось ее подготовить и при помощи книг — из-за нечестивого упорства доктора.
Пусть так!
Что же оставалось делать?
Подготовить ее посредством писем.
Другими словами, так как книги были отосланы, то выбранные места из них, переписанные разными почерками и адресованные в виде писем тетушке, должны были посылаться по почте, а некоторые разбрасываться в доме по тому плану, который я приняла накануне.
Как письма — они не возбудят подозрения, как письма — они будут распечатаны и, может быть, прочтены.
Некоторые из них я написала сама:
“Милая тетушка, могу ли я просить вас обратить внимание на эти несколько строк?” и пр.
“Милая тетушка, читая вчера, я случайно напала на следующее место…” и пр.
Другие письма были написаны для меня моими неоценимыми сотрудниками, членами общества материнского попечительства.
“Милостивая государыня, простите за участие, принимаемое в вас истинным, хотя смиренным другом…”
“Милостивая государыня, может ли серьезная особа побеспокоить вас несколькими утешительными словами?”
Путем такого рода вежливых просьб нам удалось преподнести все эти драгоценные места в такой форме, в которой их не смог заподозрить даже самый проницательный из нечестивых докторов.
Прежде чем сгустились вечерние тени, я написала двенадцать поучительных писем к тетушке вместо двенадцати поучительных книг.
Я немедленно распорядилась, чтобы шесть писем были посланы по почте, а шесть я спрятала в карман, для того чтобы самой разбросать их по дому на следующий день.
Вскоре после двух часов я опять вступила на поле благочестивой борьбы, обратившись к Самюэлю с ласковыми расспросами у дверей дома леди Вериндер.
Тетушка провела дурную ночь.
Она опять находилась в той комнате, где я подписалась свидетельницей на ее завещании, лежала на диване и старалась заснуть.
Я сказала, что подожду в библиотеке, в надежде увидеть ее попозднее.
В моем пламенном усердии разбросать скорей письма мне и в голову не пришло разузнать о Рэчель.
В доме было тихо, и прошел час, когда должен был начаться концерт.
Уверенная, что и она, как и все общество искателей удовольствия (включая — увы! — и мистера Годфри) была на концерте, я с жаром посвятила себя моему доброму делу, между тем как время и удобный случай находились еще в полном моем распоряжении.
Утренняя корреспонденция тетушки, включая шесть поучительных писем, которые я послала по почте, лежала еще нераспечатанною на столе в библиотеке.
Она, очевидно, чувствовала себя не в состоянии заняться таким множеством писем, — и, может быть, ее испугало бы еще большее их количество, если б она позднее вошла в библиотеку.
Я положила поэтому одно из второй шестерки писем отдельно, чтобы привлечь ее любопытство именно тем, что оно будет лежать особо от остальных.
Второе письмо я с намерением положила на пол в столовой.
Первый, кто войдет после меня из прислуги, подумает, что его обронила сама тетушка, и постарается возвратить его ей.