Завершив свой посев в нижнем этаже, я легко побежала наверх, чтобы разбросать свои благодеяния на полу в бельэтаже.
Войдя в гостиную, я услышала многократный стук в дверь с улицы — тихий, торопливый и настойчивый.
Прежде чем я успела проскользнуть обратно в библиотеку (в которой должна была находиться), проворный молодой лакей оказался уже в передней и отворил дверь.
Я не придала этому большого значения.
Состояние здоровья тетушки не позволяло принимать гостей.
Но, к моему ужасу и изумлению, тот, кто постучался тихо и осторожно, оказался исключением из общего правила.
Голос Самюэля (очевидно, в ответ на вопросы, которых я не слышала) произнес очень ясно:
— Пожалуйте наверх, сэр.
Через минуту я услышал шаги — шаги мужские, приближавшиеся к бельэтажу.
Кто мог быть этот избранный гость?
Не успел возникнуть этот вопрос, как пришел в голову и ответ.
Кто же это мог быть, кроме доктора?
Будь это любой другой посетитель, я позволила бы застать меня в гостиной.
Ничего необыкновенного не было бы в том, что мне наскучило ждать в библиотеке и что я поднялась наверх для перемены места.
Но уважение к самой себе помешало мне встретиться с человеком, который оскорбил меня, отослав обратно мои книги.
Я проскользнула в третью маленькую комнатку, которая, как я упоминала, примыкала к дальней гостиной, и опустила портьеры, закрывавшие пролет двери.
Стоит мне переждать минуты две, и произойдет то, что обыкновенно бывает в таких случаях: доктора проведут в комнату к его пациентке.
Но прошло две минуты и даже более.
Я слышала, как гость тревожно ходил взад и вперед.
Я слышала также, как он говорил сам с собой.
Мне даже показалось, что я узнала его голос.
Не ошиблась ли я?
Неужели это не доктор, а кто-то другой?
Мистер Брефф, например?
Нет, безошибочный инстинкт подсказывал мне, что это не мистер Брефф.
Но кто бы это ни был, он все продолжал разговаривать с собою.
Я чуть-чуть раздвинула портьеры и стала прислушиваться.
Слова, которые я услышала, были:
“Я сделаю это сегодня!”
А голос, который произнес их, принадлежал мистеру Годфри Эбльуайту.
Глава V
Рука моя опустила портьеру.
Но не предполагайте, — о! не предполагайте, — что меня ужаснула мысль о крайней трудности моего положения.
Так велико было сестринское мое участие к мистеру Годфри, что я даже не остановилась на мысли, почему он не на концерте.
Нет!
Я думала только о словах — об изумительных словах, сорвавшихся с его губ.
Он сделает это сегодня!
Он сказал тоном отчаянной решимости, что сделает это сегодня.
Что же, что же такое он сделает?
Что-нибудь еще более недостойное, чем то, что уже сделал?
Не отречется ли он от веры?
Не бросит ли наш материнский комитет?
Неужели мы в последний раз видели его ангельскую улыбку в зале комитета?
Неужели мы в последний раз слышали его бесподобное красноречие в Экстер-Холле?
Я была так взволнована при одной мысли об ужасных возможностях для такого человека, как он, что, кажется, готова была выбежать из своего убежища и заклинать его именем всех дамских комитетов в Лондоне объясниться, — когда вдруг услышала другой голос.
Он проник сквозь портьеру, он был громок, он был смел, в нем вовсе не было женского очарования.
Это был голос Рэчель Вериндер!
— Почему вы пришли сюда, Годфри? — спросила она.
— Почему вы не в библиотеке?
Он тихо засмеялся и ответил: