— В библиотеке сидит мисс Клак.
— Клак в библиотеке?!
Она тотчас опустилась на диван.
— Вы совершенно правы, Годфри, нам лучше остаться здесь.
Минуту назад я была как в горячке и не знала, что мне делать.
Теперь я стала холодна, как лед, и не испытывала больше никаких сомнений.
Показаться им после того, что я услышала, было невозможно.
Скрыться, кроме как в камин, было решительно некуда.
Мне предстояло мученичество.
Я осторожно раздвинула портьеры так, чтобы можно было видеть и слышать их.
А потом пошла на мученичество по примеру первых христиан.
— Не садитесь на диван, — продолжала молодая девушка.
— Возьмите стул, Годфри.
Я люблю, чтобы тот, с кем я говорю, сидел против меня.
Он сел на ближайший стул.
Стул был низенький и слишком мал для высокого роста Годфри.
Я еще никогда не видела его ног в таком невыгодном для них положении.
— Ну, — продолжала она, — что же вы им сказали?
— Именно то, милая Рэчель, что вы сказали мне.
— Что мама не совсем здорова сегодня и что мне не хочется оставлять ее из-за концерта?
— Именно так.
Они очень жалели, что лишились вашего общества на концерте, но поняли ваш отказ.
Все они шлют вам привет и выражают надежду, что нездоровье леди Вериндер скоро пройдет.
— Вы не считаете его серьезным, Годфри?
— Ничуть!
Я совершенно уверен, что через несколько дней она совершенно поправится.
— Я тоже так думаю.
Сначала я немножко испугалась, но теперь успокоилась.
Вы были очень добры, что извинились за меня перед людьми, почти вам незнакомыми.
Но почему вы сами не поехали с ними на концерт?
Жалко, что вы не послушаете эту музыку.
— Не говорите так, Рэчель!
Если б вы только знали, насколько я счастливее здесь с вами!
Он сложил руки и взглянул на нее.
В том положении, какое он занимал на стуле, он должен был, сделав это, повернуться в мою сторону.
Можно ли передать словами, как мне сделалось противно, когда я увидела то самое патетическое выражение на его лице, какое очаровало меня, когда он ратовал за миллионы своих неимущих братьев на трибуне Экстер-Холла!
— От дурной привычки бывает трудно отделаться, Годфри.
Но постарайтесь отделаться от привычки говорить любезности, — постарайтесь, чтобы сделать мне удовольствие!
— Я никогда в жизни не говорил любезностей вам, Рэчель.
Счастливая любовь может иногда прибегать к языку лести, я с этим согласен, по безнадежная любовь, моя дорогая, всегда говорит правду.
Он придвинул поближе свой стул и при словах “безнадежная любовь” взял ее за руку.
Наступило минутное молчание.
Он, волновавший всех, без сомнения, взволновал и ее.
Мне кажется, я начала понимать слова, вырвавшиеся у него, когда он был один в гостиной:
“Я сделаю это сегодня”.
Увы! Даже воплощенная скромность не могла бы не догадаться, что именно делал он теперь.
— Разве вы позабыли, Годфри, о чем мы условились, когда вы говорили со мною в деревне?
Мы условились, что будем кузенами и только.
— Я нарушаю это условие каждый раз, как вижу вас, Рэчель.
— Ну, так не надо со мною видеться.