— Это было бы совершенно бесполезно!
Я нарушаю это условие каждый раз, как думаю о вас.
О, Рэчель! Вы так ласково сказали мне на днях, что я повысился в вашем мнении.
Безумие ли это с моей стороны — основывать надежды на этих дорогих словах?
Безумие ли это — мечтать, не наступит ли когда-нибудь день, когда ваше сердце хоть немного смягчится ко мне?
Не говорите, что ото безумие!
Оставьте меня в моем заблуждении, дорогая моя!
Хотя бы мечту должен я лелеять для успокоения своего, если у меня нет ничего другого!
Голос его дрожал, и он поднес к глазам белый носовой платок.
Опять Экстер-Холл!
Для полноты сходства недоставало лишь зрителей, возгласов и стакана воды.
Даже ее закоснелая натура была тронута.
Я видела, как она ближе склонилась к нему.
Я услышала нотку нового интереса в следующих ее словах:
— Уверены ли вы, Годфри, что любите меня до такой степени?
— Уверен ли!
Вы знаете, каков я был, Рэчель?
Позвольте мне сказать вам, каков я теперь.
Я потерял интерес ко всему на свете, кроме вас.
Со мною произошло превращение, которого я и сам не могу объяснить.
Поверите ли, благотворительные дела сделались несносной обузой для меня, и когда я сейчас вижу дамский комитет, я хотел бы сбежать от него на край света.
Если в летописях вероотступничества имеется что-нибудь равносильное этому уверению, могу только сказать, что я этого не читала.
Я подумала об обществе “Материнского попечительства о превращении отцовских панталон в детские”.
Я подумала об обществе “Надзора над воскресными обожателями”.
Я подумала о других обществах, слишком многочисленных, чтобы упоминать здесь о них, опиравшихся на силу этого человека, как на несокрушимый столп.
Справедливость требует прибавить, что при этом я не упустила ни единого слова из последующего их разговора.
Рэчель заговорила первая.
— Вы дали мне услышать вашу исповедь, — сказала она.
— Хотела бы я знать, вылечат ли вас от вашей несчастной привязанности мои признания, если я тоже сделаю их вам?
Он вздрогнул.
Признаюсь, вздрогнула и я.
Он подумал, и я также подумала, что она хочет открыть тайну Лунного камня.
— Можете ли вы поверить, глядя на меня, — продолжала она, — что перед вами самая несчастная девушка на свете?
Это правда, Годфри.
Может ли быть большее несчастье, чем сознание, что ты потерял уважение к себе?
Вот такова теперь моя жизнь!
— Милая Рэчель, это невозможно, чтобы вы имели хоть какую-нибудь причину говорить о себе таким образом!
— Откуда вы знаете, что у меня нет этой причины?
— Можете ли вы об этом спрашивать?
Я знаю это потому, что знаю вас.
Ваше молчание, моя дорогая, нисколько не унизило вас во мнении ваших истинных друзей.
Исчезновение драгоценного подарка, сделанного вам в день рождения, может показаться странным; ваша непонятная связь с этим происшествием может показаться еще страннее…
— Вы говорите о Лунном камне, Годфри?
— Я думал, что вы намекаете на него…
— Я вовсе не намекала на него.
Я могу слушать о пропаже Лунного камня, кто бы ни говорил о нем, нисколько не теряя уважения к самой себе.
Если история алмаза когда-нибудь выйдет наружу, станет ясно, что я взяла на себя ужасную ответственность, станет ясно, что я взялась хранить ужасную тайну, — но также станет ясно, что я сама не виновата ни в чем!
Вы не так меня поняли, Годфри.
Мне надо было высказаться яснее.
Чего бы это ни стоило, я выскажусь теперь яснее.