— Годфри! — сказала она. — Вы, верно, с ума сошли?
— Я никогда в жизни не говорил рассудительнее, моя дорогая, с точки зрения вашей и моей пользы.
Бросьте взгляд в будущее.
Неужели вы должны пожертвовать собой ради человека, который никогда не знал о ваших чувствах к нему и которого вы решились никогда более не видеть?
Не является ли вашим долгом по отношению к себе самой — забыть эту несчастную привязанность? А разве вам удается найти забвение в той жизни, которую вы сейчас ведете?
Вы испытали эту жизнь, и она уже утомила вас.
Окружите себя интересами, более возвышенными, чем эти жалкие светские развлечения.
Сердце, любящее и уважающее вас, домашний кров, спокойные права и счастливые обязанности которого день за днем будут тихо увлекать вас за собой, — попробуйте это утешение, Рэчель!
Я не прошу у вас любви, я буду доволен вашей дружбой и уважением.
Предоставьте остальное, доверчиво предоставьте остальное преданности вашего мужа и времени, которое излечивает раны, даже такие глубокие, как ваши.
Она уже начинала склоняться к его увещаниям.
О, что за воспитание получила она!
О, как совсем по-другому поступила бы на ее месте я!
— Не искушайте меня, Годфри! — сказала она.
— Я и без того достаточно расстроена и несчастна.
Не делайте меня еще более расстроенной и несчастной.
— Один только вопрос, Рэчель.
Не внушаю ли я вам отвращения?
— Вы?
Вы всегда мне нравились!
После того, что вы мне сказали, я была бы просто бесчувственной, если бы не уважала вас и не восхищалась вами.
— А много ли найдете вы жен, милая Рэчель, которые бы уважали своих мужей и восхищались ими?
Между тем они очень хорошо живут со своими мужьями.
Многие ли невесты, идущие к венцу, могли бы открыть строгим людским взорам свое сердце?
Между тем брак их не бывает несчастлив, они живут себе потихоньку.
Дело в том, что женщины ищут в браке прибежища гораздо чаще, нежели они желают сознаться в этом; мало того, они находят, что брак оправдал их надежды.
Вернемся снова к вашему случаю.
В ваши лета и с вашей привлекательностью можно ли вам обречь себя на одинокую жизнь?
Положитесь на мое знание света, — для вас это совершенно невозможно.
Это допустимо только на время.
Вы выйдете замуж за кого-нибудь другого спустя несколько лет.
Или выйдете замуж, моя дорогая, за человека, который сейчас у ваших ног и который ценит ваше уважение и восхищение выше любви всякой другой женщины на свете.
— Тише, Годфри! Вы пытаетесь убедить меня в том, о чем раньше я никогда не думала.
Вы искушаете меня новой надеждой, когда все другие мои надежды рухнули.
Опять повторяю вам, я так сейчас несчастна, я дошла до такого отчаяния, что, если вы скажете еще хоть слово, я, пожалуй, решусь выйти за вас на этих условиях.
Воспользуйтесь этим предостережением и уйдите!
— Я не встану с колен, пока вы не скажете да!
— Если я скажу да, вы раскаетесь, и я раскаюсь, когда будет слишком поздно.
— Оба будем благословлять тот день, дорогая, когда я настоял, а вы уступили.
— Действительно ли вы так уверены, как это говорите?
— Судите сами.
Я говорю на основании того, что видел в своей собственной семье.
Скажите мне, что вы думаете о нашем фризинголлском семействе?
Разве отец мой и мать живут несчастливо между собой?
— Напротив, насколько могу судить.
— А ведь когда моя мать была девушкой, Рэчель (это не тайна в нашем семействе), она любила, как любите вы, — она отдала свое сердце человеку, который был недостоин ее.
Она вышла за моего отца, уважая его, восхищаясь им, но не более.
Результат вы видите собственными глазами.
Неужели в этом нет поощрения для вас и для меня?
— Вы не станете торопить меня, Годфри?