Именно в это время и случилось нечто важное, относящееся к ее помолвке с мистером Годфри Эбльуайтом, требующее особого здесь упоминания.
Когда эта последняя из многих семейных неприятностей будет описана, моя авторская обязанность закончится, потому что тогда я передам все, что знаю, как непосредственная (хотя и невольная) свидетельница событий.
Тело моей тетки было перевезено из Лондона и похоронено на маленьком кладбище возле церкви в ее собственном парке.
Я была приглашена на похороны вместе со всеми другими родственниками.
Но мне было невозможно (с моими религиозными воззрениями) оправиться раньше, чем через несколько дней, от потрясения, которое эта смерть причинила мне.
Сверх того, я узнала, что хоронить будет фризинголлский ректор.
А так как я видела этого клерикального отщепенца в качестве партнера за карточным столом леди Вериндер, сомневаюсь, хорошо ли я поступила бы, присутствуя на похоронах, — даже если б была в состоянии ехать.
После смерти леди Вериндер дочь ее поступила под опеку зятя покойной, мистера Эбльуайта-старшего.
По завещанию, он был назначен опекуном Рэчель до ее замужества или совершеннолетия.
Полагаю, что мистер Годфри уведомил отца о своих новых отношениях с кузиной.
Как бы то ни было, через десять дней после смерти моей тетки помолвка Рэчель уже не была тайной в семейном кругу, и для мистера Эбльуайта-старшего — другого законченного отщепенца — стало важно сделать свою опекунскую власть как можно более приятной для богатой молодой девушки, которая выходила за его сына.
Сначала Рэчель наделала ему немало хлопот с выбором места, где ей следовало жить.
Дом на Монтегю-сквер напоминал ей о смерти матери.
Дом в Йоркшире напоминал ей о скандальном деле пропавшего Лунного камня.
Резиденция ее опекуна во Фризинголле не напоминала ни о том, ни о другом, но присутствие Рэчель в этом доме, после недавней ее утраты, помешало бы развлечению ее кузин, девиц Эбльуайт — и она сама просила, чтобы ее перестали посещать впредь до более благоприятного времени.
Кончилось тем, что старик Эбльуайт предложил ей нанять меблированный дом в Брайтоне.
Его жена с больной дочерью должны были жить там вместе с нею, а он собирался приехать к ним попозже.
Они не будут принимать никакого общества, кроме немногих старых друзей, а сын его, Годфри, разъезжая взад и вперед с лондонским поездом, всегда будет к их услугам.
Я описываю этот бессмысленный переезд с одного места на другое, эту ненасытную физическую тревогу и страшный душевный застой ради того конечного результата, к которому они привели.
Наем дома в Брайтоне явился таким событием, которое по воле провидения снова свело меня с Рэчель Вериндер.
Тетка моя Эбльуайт — это полная, молчаливая белокурая женщина с одной замечательной чертой характера.
Отроду она никогда ничего сама для себя не делала.
Она прожила всю свою жизнь, принимая чужую помощь и заимствуя мнения от всех и каждого.
Более беспомощной особы, с духовной точки зрения, я не встречала никогда, — воздействовать на такой трудный характер было решительно невозможно.
Тетушка Эбльуайт станет слушать тибетского далай-ламу с тем же вниманием, с каким слушает меня, и будет рассуждать об его воззрениях с такою же готовностью, с какой рассуждает о моих.
Она остановилась в лондонской гостинице и, лежа на диване, осуществила наем дома в Брайтоне с помощью своего сына.
Нужную прислугу разыскала, завтракая утром в постели (все в той же гостинице); она отпустила свою горничную погулять с условием, чтобы та “до прогулки доставила себе маленькое удовольствие, сходив за мисс Клак”.
Придя к ней в одиннадцать часов, я застала ее еще в капоте, спокойно обмахивавшуюся веером.
— Милая Друзилла, мне нужны слуги.
Вы так умны, — пожалуйста, наймите их для меня.
Я осмотрелась в этой неопрятной комнате.
Церковные колокола благовестили к обедне, они внушили мне слово дружеского увещания.
— Ах, тетушка! — сказала я грустно.
— Разве это достойно христианки и англичанки?
Разве наш переход к вечности должен совершаться таким образом?
Тетушка ответила:
— Я накину платье, Друзилла, если вы будете так добры и поможете мне.
Что можно было сказать после этого?
Я творила чудеса с убийцами — я никогда не продвигалась, ни на один дюйм с тетушкой Эбльуайт.
— Где, — спросила я, — список слуг, которые вам нужны?
Тетушка покачала головой; у нее недоставало даже энергии хранить у себя список.
— Он у Рэчель, душечка, — сказала она, — в той комнате.
Я пошла в ту комнату и, таким образом, опять увидела Рэчель, в первый раз после того, как мы с ней расстались на Монтегю-сквер.
В глубоком трауре она казалась маленькой и худенькой.
Если бы я придавала серьезное значение таким тленным безделицам, как человеческая внешность, я могла бы прибавить, что у нее был такого рода цвет лица, который, к несчастью, всегда теряет, если не оттеняется чем-нибудь белым у шеи.
К великому моему удивлению, Рэчель встала, когда я вошла в комнату, и встретила меня с протянутою рукою.
— Я рада вас видеть, — сказала она.
— Друзилла, я имела привычку говорить с вами прежде очень сумасбродно и очень грубо.
Прошу у вас прощения; надеюсь, что вы простите меня.
Должно быть, лицо мое обнаружило изумление, которое я почувствовала при этих словах.