Ужасный вопрос!
Не будем останавливаться на нем.
В седьмом часу приехали путешественники.
К моему великому изумлению, их провожал не мистер Годфри (как я ожидала), а стряпчий, мистер Брефф.
— Как вы поживаете, мисс Клак? — сказал он.
— На этот раз я намерен остаться.
Этот намек на случай, когда я принудила его отступить со своими делами перед моим делом на Монтегю-сквер, убедил меня, что старый грешник приехал в Брайтон для какой-то особой цели.
Я приготовила маленький рай для моей возлюбленной Рэчель, и вот уже является змей-искуситель.
— Годфри было очень досадно, Друзилла, что он не мог приехать с нами, — сказала моя тетка Эбльуайт.
— Что-то задержало его в Лондоне.
Мистер Брефф вызвался занять его место и остаться у нас до понедельника.
Кстати, мистер Брефф, мне предписано делать моцион, а мне это совсем не нравится.
Вот, — прибавила тетушка Эбльуайт, указывая из окна на больного, которого вез в кресле слуга, — вот мой идеал моциона.
Если вам нужен воздух, вы можете им пользоваться в кресле, а если вам нужна усталость, я уверена, можно достаточно устать, глядя на этого слугу.
Рэчель молча стояла у окна, устремив взгляд на море.
— Вы устали, дружок? — спросила я.
— Нет.
Мне только немного грустно, — ответила она.
— Когда я жила в Йоркшире, я часто видела море при таком же освещении.
И я думаю, Друзилла, о тех днях, которые никогда не вернутся.
Мистер Брефф остался и к обеду, и на целый вечер.
Чем дольше я глядела на него, тем сильнее убеждалась, что он приехал в Брайтон с какой-то тайной целью.
Я старательно наблюдала за ним.
Он принял самый непринужденный вид и все время болтал безбожные пустяки, — до тех пор, пока не настала пора проститься.
Когда он пожимал руку Рэчель, я поймала его суровый и проницательный взгляд, остановившийся на ней на минуту с особым интересом и вниманием.
Очевидно, цель, которую он имел в виду, касалась ее.
Он не сказал ничего особенного ни ей и никому другому при расставании.
Он сам напросился к завтраку на следующий день и ушел ночевать в гостиницу.
На следующее утро не было никакой возможности заставить тетушку Эбльуайт вовремя снять капот, чтоб успеть одеться для церкви.
Ее больная дочь (по моему мнению, не страдавшая ничем, кроме неизлечимой лености, унаследованной от матери) объявила, что она намерена весь день провести в постели.
Рэчель и я одни пошли в церковь.
Великолепную проповедь сказал мой даровитый друг об языческом равнодушии света к маленьким прегрешениям.
Более часа гремело его красноречие в священном здании.
Я спросила у Рэчель, когда мы выходили из церкви:
— Нашло ли это путь к вашему сердцу, дружок?
Она ответила:
— Нет, у меня только сильно разболелась голова.
Такой ответ мог обескуражить многих. Но когда я вступаю на душеспасительную стезю, ничто не обескураживает меня.
Мы нашли тетушку Эбльуайт и мистера Бреффа за завтраком.
Когда Рэчель, сославшись на головную боль, отказалась от завтрака, хитрый стряпчий тотчас этим воспользовался.
— Для головной боли есть только одно лекарство, — сказал этот противный старик.
— Прогулка, мисс Рэчель, вылечит вас.
Я к вашим услугам; сделаете ли вы мне честь принять мою руку?
— С величайшим удовольствием; я сама очень хочу прогуляться.
— Уже третий час, — кротко заметила я, — а вечерня, Рэчель, начинается в три.
— Как можете вы думать, что я снова пойду в церковь, — сказала она вспыльчиво, — с такой головной болью!
Мистер Брефф раболепно распахнул перед нею дверь, и через мгновение оба вышли из дома.
Не знаю, чувствовала ли я когда-нибудь сильнее священную обязанность вмешаться, нежели в эту минуту.
Но что было делать?
Ничего, как только вмешаться при первом удобном случае попозднее в тот же день.