— Я скажу, что если сын мой не чувствует этого оскорбления, то чувствую я.
Рэчель вздрогнула и взглянула на него с внезапным удивлением.
— Оскорбление? — повторила она.
— Что вы хотите этим сказать?
— Оскорбление! — повторил Эбльуайт.
— Я знаю, по какой причине, мисс Вериндер, вы нарушили обещание, данное моему сыну.
Я знаю это так же хорошо, как если бы вы сами признались в нем.
Ваша проклятая фамильная гордость наносит оскорбление Годфри, как оскорбила она и меня, когда я женился на вашей тетке.
Ее родные, ее нищие родные показали ей спину за то, что она вышла за честного человека, своими руками составившего себе состояние.
Предков у меня не было.
Я не происхожу от головорезов и мошенников, живущих воровством и убийством.
Я не могу указать время, когда у Эбльуайтов не было рубашки на теле и когда они не умели подписать своего имени.
Ага!
Я не годился для Гернкастлей, когда я женился.
А теперь сын мой не годится для вас.
Я давно это подозревал.
В вас заговорила кровь Гернкастлей, молодая особа!
Я давно это подозревал.
— Весьма недостойное подозрение, — заметил Брефф.
— Удивляюсь, как у вас хватило мужества высказать его.
Прежде чем мистер Эбльуайт успел найти слова для ответа, Рэчель заговорила тоном самого оскорбительного презрения.
— Не стоит обращать на это внимания, — сказала она стряпчему, — если он думает так, предоставим ему думать, как он хочет.
Из багрового мистер Эбльуайт сделался синим.
Он задыхался и едва переводил дух; он глядел то на Рэчель, то на Бреффа с таким бешенством, словно не знал, на кого из них прежде напасть.
Жена его, до сих пор бесстрастно обмахивавшаяся веером, испугалась и попыталась, совершенно безрезультатно, успокоить его.
Во время всего этого прискорбного разговора меня неоднократно охватывал внутренний порыв вмешаться и сказать несколько серьезных слов, но я удерживалась из опасения возможных последствий, — опасения, недостойного христианки и англичанки, стремящейся не к тому, чего требует малодушное благоразумие, а к тому, что нравственно справедливо.
Видя, до чего дошло теперь дело, я встала, поставив себя выше всяких соображений о приличии.
Если бы я собиралась возражать собственными, смиренно придуманными мною доводами, быть может, я еще поколебалась бы.
Но печальное домашнее несогласие, которого я теперь была свидетельницей, было чудно и прекрасно предусмотрено в корреспонденции мисс Джейн-Энн Стампер, — письмо тысяча первое на тему
“Семейный мир”.
Я вышла из моего укромного уголка и раскрыла мою драгоценную книгу.
— Любезный мистер Эбльуайт, — сказала я, — одно только слово!
Когда, вставши, я привлекла к себе внимание всего общества, я могла заметить, что мистер Эбльуайт собирается сказать мне что-то грубое.
Мои дружеские слова, однако, остановили его.
Он вытаращил на меня глаза с языческим удивлением.
— Позвольте мне, — продолжала я, — как искренней доброжелательнице и другу, как женщине, давно привыкшей пробуждать, убеждать, приготовлять, просвещать и укреплять других, — позвольте мне взять на себя вполне простительную вольность успокоить вашу душу.
Он начал приходить в себя; он готов был разразиться гневом, и разразился бы, будь на моем месте всякий другой.
Но мой голос (обыкновенно кроткий) обладает высокою нотою в важных случаях жизни.
В данном случае я испытывала неотступное призвание говорить самым высоким голосом.
Я поднесла к нему мою драгоценную книгу и указала пальцем на открытую страницу.
— Не к моим словам! — воскликнула я в порыве горячего усердия.
— О, не предполагайте, что я требую внимания к моим смиренным словам!
Манна в пустыне, мистер Эбльуайт!
Роса на засохшей земле!
Слова утешения, слова благоразумия, слова любви — блаженные, блаженные, блаженные слова мисс Джейн-Энн Стампер!
Тут я остановилась, потому что у меня захватило дыхание.
Прежде чем я успела опомниться, это чудовище в человеческом образе бешено закричало:
— К … мисс Джейн-Энн Стампер!
Я не могу написать ужасное слово, какое заменено здесь точками.
Я вскрикнула, когда оно сорвалось с его губ; я бросилась к моему мешочку, лежавшему на столико у стены; я высыпала из него все мои трактаты; я схватила один трактат о нечестивых ругательствах, под названием