Как только я вернулся в контору, я рассказал моему клерку о том, что случилось, и послал его к Скиппу и Смолли со следующим поручением: “Мистер Брефф приказал кланяться и сообщить вам, что он желал бы знать, почему господа Скипп и Смолли нашли необходимым рассматривать завещание леди Вериндер”.
Это заставило мистера Смолли тотчас же прийти в мою контору.
Он признался, что действовал по инструкциям, полученным от клиента.
А потом прибавил, что он не может сказать более, потому что нарушает данное им слово молчать.
Мы порядком поспорили насчет этого.
Конечно, был прав он, а не я.
Сказать по правде, я был рассержен, у меня пробудилось подозрение, и я настойчиво стремился узнать больше.
Кроме того, я отказался считать это тайной, вверенной мне, и требовал полной свободы действий для себя.
Более того, я захотел извлечь неоспоримые выгоды из своего положения.
— Выбирайте, сэр, — сказал я мистеру Смолли, — между риском лишиться дел или вашего клиента, или моих.
Согласен, что это совершенно не извинительно, — деспотический нажим и ничего более.
Подобно всем другим деспотам, я настоял на своем.
Мистер Смолли сделал выбор без малейшей нерешительности.
Он покорно улыбнулся и назвал имя своего клиента:
— Мистер Годфри Эбльуайт.
Этого было довольно, мне не нужно было знать больше.
Дойдя до этого пункта в моем рассказе, я должен посвятить читателя этих строк в содержание завещания леди Вериндер.
Говоря коротко, по этому завещанию Рэчель Вериндер не могла пользоваться ничем, кроме пожизненного дохода.
Превосходный здравый смысл ее матери и моя продолжительная опытность освободили ее от всякой ответственности и предохранили от всякой опасности сделаться жертвой алчного и бессовестного человека.
Ни она, ни ее муж (если бы она вышла замуж) не могли взять и шести пенсов ни из дохода от земли, ни из капитала.
Они могли жить в лондонском и йоркширском доме и иметь хороший доход — вот и все.
Когда я обдумал то, что узнал, я стал в тупик: что же мне делать?
Еще и недели не прошло с того дня, когда я услышал (к моему удивлению и огорчению) о помолвке мисс Вериндер.
Я искренно восхищался ею и любил ее, и мне было невыразимо грустно услышать, что она решилась выйти замуж за мистера Годфри Эбльуайта.
И вот теперь этот человек, — которого я всегда считал лжецом с хорошо подвешенным языком, — оправдал мое самое худшее о нем мнение и прямо открыл, что он женится с корыстной целью.
Что ж такое? — можете вы сказать. — Это делается каждый день.
Согласен, любезный сэр.
Но приняли бы вы это с тою же легкостью, если бы дело шло о вашей сестре?
Первое соображение, которое должно было прийти мне в голову, состояло в следующем: не откажется ли мистер Годфри Эбльуайт от своей невесты после того, что узнал стряпчий по его поручению?
Это целиком зависело от его денежных обстоятельств, о которых я ничего не знал.
Если дела его были просто очень плохи, ему выгодно было жениться на мисс Рэчель ради одного только ее дохода.
Если, с другой стороны, ему было необходимо срочно достать большую сумму к определенному сроку, тогда завещание леди Вериндер достигло своей цели и не допустит ее дочь попасть в руки мошенника.
В последнем случае мне не было никакой необходимости огорчать мисс Рэчель в первые же дни ее траура по матери, немедленно обнаружив перед ней истину.
Но в первом случае промолчать — значило способствовать браку, который сделает ее несчастной на всю жизнь.
Мои сомнения кончились в той самой лондонской гостинице, где остановились миссис Эбльуайт и мисс Вериндер.
Они сообщили мне, что едут в Брайтон на следующий день и что какое-то неожиданное препятствие помешало мистеру Годфри Эбльуайту сопровождать их.
Я тотчас предложил занять его место.
Когда я лишь думал о Рэчель Вериндер, я еще мог колебаться.
Когда я увидел ее, я тотчас решил, — что бы ни вышло из этого, — сказать ей правду.
Случай представился, когда мы вместе отправились на прогулку на другой день после моего приезда в Брайтон.
— Могу я поговорить с вами, — спросил я, — о вашей помолвке?
— Да, — ответила она равнодушно, — если у вас нет ничего интереснее для разговора.
— Простите ли вы старому другу и слуге вашей семьи, мисс Рэчель, если я осмелюсь спросить, по любви ли выходите вы замуж?
— Я выхожу замуж с горя, мистер Брефф, надеясь на тихую пристань, которая сможет примирить меня с жизнью.
Сильно сказано! И под этими словами, вероятно, таится нечто, намекающее на роман.
Но у меня была своя тема для разговора, и я не стал отклоняться (как мы, юристы, выражаемся) от основного русла.
— Мистер Годфри Эбльуайт вряд ли думает так, как вы, — сказал я. — Он-то, по крайней мере, женится по любви?
— Он так говорит, и мне кажется, что я должна ему верить.
Он не женился бы на мне после того, в чем я ему призналась, если бы не любил меня.
Задача, которую я сам себе задал, начала казаться мне гораздо труднее, чем я ожидал.