— Для моих старых ушей, — продолжал я, — очень странно звучит…
— Что странно звучит? — спросила она.
— Тон, каким вы говорите о вашем будущем муже, доказывает, что вы не совсем уверены в искренности его чувства.
Есть у вас какие-нибудь основания сомневаться в нем?
Удивительная быстрота соображения помогла ей сразу подметить перемену в моем голосе или в моем обращении при этом вопросе, — перемену, показавшую ей, что я преследую какую-то свою цель в разговоре.
Она остановилась, выдернула свою руку из моей руки и пристально посмотрела на меня.
— Мистер Брефф, — сказала она, — вы хотите что-то сказать о Годфри Эбльуайте.
Говорите.
Я знал ее настолько, что, не колеблясь, рассказал ей все.
Она опять взяла меня под руку и медленно пошла со мною.
Я чувствовал, как рука ее машинально все крепче и крепче сжимает мою руку, и видел, как, слушая меня, сама она становится все бледнее и бледнее.
Когда я кончил, она долго хранила молчание.
Слегка потупив голову, она шла возле меня, не сознавая моего присутствия, поглощенная своими мыслями.
Я не пытался ее отвлекать от них.
Мое знание ее натуры подсказывало мне, как в других таких же случаях, что ей надо дать время прийти в себя.
Мы прошли около мили, прежде чем Рэчель очнулась от задумчивости.
Она вдруг взглянула на меня со слабым проблеском прежней счастливой улыбки — улыбки, самой неотразимой из всех, какие я видел на женском лице.
— Я уже многим обязана вашей доброте, — сказала она, — а теперь чувствую себя гораздо более обязанной вам, чем прежде.
Если вы услышите, вернувшись в Лондон, разговоры о моем замужестве, тотчас же опровергайте их от моего имени.
— Вы решили разойтись с вашим женихом? — спросил я.
— Можете ли вы сомневаться в этом, — гордо возразила она, — после того, что сказали мне?
— Милая мисс Рэчель, вы очень молоды и, может быть, встретите больше трудностей при выходе из этого положения, нежели ожидаете.
Нет ли у вас кого-нибудь, — я имею в виду даму, — с кем вы могли бы посоветоваться?
— Нет.
Я был огорчен, я действительно был огорчен, услышав это.
Так молода и так одинока, и так стойко переносила это!
Желание помочь ей победило во мне сознание неловкости, которую мог бы почувствовать при подобных обстоятельствах, и я высказал ей мысли, пришедшие мне в голову под влиянием минуты.
В моей жизни мне приходилось давать советы бесчисленному множеству клиентов и справляться с чрезвычайно щекотливыми обстоятельствами.
Но это был первый случай, когда я должен был советовать молодой девушке, как освободиться от слова, данного жениху.
Совет, поданный мною, вкратце был таков: сказать мистеру Годфри Эбльуайту — разумеется, наедине, — что ей стала достоверно известной корыстолюбивая цель его сватовства к ней, что брак их после этого стал просто невозможен, и она предлагает ему на выбор: обеспечить себя ее молчанием, согласившись на разрыв помолвки, или иначе она будет вынуждена разгласить истинную причину разрыва.
В случае же, если он вздумает защищаться или опровергать факты, она должна его направить ко мне.
Мисс Вериндер внимательно выслушала меня.
Потом очень мило поблагодарила за совет и ответила, что ей невозможно последовать ему.
— Могу я спросить, — сказал я, — какое препятствие имеется к этому?
Она, видимо, колебалась, а потом с своей стороны задала мне вопрос:
— Что, если бы вас попросили высказать мнение о поведении мистера Годфри Эбльуайта? — сказала она.
— Да?
— Как бы вы назвали его?
— Я назвал бы его поведением низкого обманщика.
— Мистер Брефф, я верила этому человеку.
Я обещала быть женою этого человека.
Как могу я сказать ему, что он низок, что он обманул меня, как могу я обесславить его в глазах света после этого?
Я уронила себя в собственном своем мнении, думая о нем, как о будущем муже.
Сказать ему сейчас то, что вы советуете, значит сознаться перед ним в собственном унижении.
Я не могу этого сделать!
Стыд не будет иметь никакого значения для него.
Но этот стыд будет нестерпим для меня.
Тут обнаружилась одна из замечательных особенностей ее характера.
Крайнее отвращение ко всему низменному, уверенность в том, что она всем обязана самой себе, могут поставить ее в фальшивое положение и скомпрометировать во мнении всех друзей.
До этого я немного сомневался, приличен ли данный мною совет, но после ее слов я уверился, что это самый лучший совет в ее положении, и без всяких колебаний стал опять уговаривать ее последовать ему.