Вот он — милый старый друг счастливых дней, которые никогда уже не вернутся; вот он — в прежнем своем уголке, на том же соломенном стуле, с трубкою во рту, с “Робинзоном Крузо” на коленях и со своими двумя друзьями-собаками, дремлющими у его ног.
Я стоял так, что последние косые лучи солнца удлинили мою тень.
Увидели ли собаки эту тень, или тонкое их чутье уловило мое приближение, но они, заворчав, вскочили.
В свою очередь вздрогнув, старик одним окриком заставил их замолчать, а потом, прикрыв свои слабые глаза рукою, вопросительно посмотрел на человека, стоявшего в калитке.
Глаза мои наполнились слезами.
Я принужден был переждать минуту, прежде чем решился с ним заговорить.
Глава II
— Беттередж, — произнес я наконец, указывая на хорошо знакомую книгу, лежавшую у него на коленях, — сообщил ли вам “Робинзон Крузо” в этот вечер о возможности увидеть Фрэнклина Блэка?
— Ей-богу, мистер Фрэнклин, — вскричал старик, — “Робинзон Крузо” именно так и сделал!
Он поднялся на ноги с моей помощью и с минуту постоял, то глядя перед собой, то озираясь назад, переводя взгляд с меня на “Робинзона Крузо” и обратно, словно не был уверен, кто же из нас двух поразил его более.
Книга, как всегда, одержала верх.
Он смотрел на эту удивительную книгу с неописуемым выражением, будто надеясь, что сам Робинзон Крузо сойдет с этих страниц и удостоит нас личным свиданием.
— Вот место, которое я читал, мистер Фрэнклин, — произнес он, едва лишь вернулась к нему способность говорить, — и это так же верно, как то, что я вас вижу, сэр, — вот то самое место, которое я читал за минуту до вашего прихода!
Страница сто пятьдесят шестая: “Я стоял, как пораженный громом, или как будто увидел призрак”.
Если это не означает:
“Ожидайте внезапного появления мистера Фрэнклина Блэка”, то английский язык вообще лишен смысла! — докончил Беттередж, шумно захлопнув книгу и освободив наконец руку, чтобы взять мою, которую я протягивал ему.
Я ожидал — это было бы очень естественно при настоящих обстоятельствах, — что он закидает меня вопросами.
Но нет, чувство гостеприимства заняло главное место в душе старого слуги, когда член семейства явился (все равно, каким образом) гостем в дом.
— Пожалуйте, мистер Фрэнклин, — сказал он, отворяя дверь со своим характерным старомодным поклоном, — я спрошу попозднее, что привело вас сюда, а сначала должен устроить вас поудобнее.
После вашего отъезда было много грустных перемен.
Дом заперт, слуги отосланы.
Но это неважно!
Я сам приготовлю вам обед, жена садовника сделает вам постель, а если в погребе сохранилась бутылочка нашего знаменитого латурского кларета, содержимое ее попадет в ваше горло, мистер Фрэнклин.
Милости просим, сэр, милости просим! — сказал бедный старик, мужественно отстаивая честь покинутого дома и принимая меня с гостеприимным и вежливым вниманием прошлых времен.
Мне было больно обмануть его ожидания.
Но этот дом принадлежал теперь Рэчель.
Мог ли я есть или спать в нем после того, что случилось в Лондоне?
Самое простое чувство уважения к самому себе запрещало мне — решительно запрещало — переступать через его порог.
Я взял Беттереджа за руку и повел его в сад.
Нечего делать, я принужден был сказать ему всю правду.
Он был очень привязан к Рэчель и ко мне, и его очень огорчил и озадачил оборот, какой приняло это дело.
Он выразил свое мнение с обычной прямотой и со свойственной ему самой положительной философией в мире, какая только мне известна, — философией беттереджской школы.
— Мисс Рэчель имеет свои недостатки, я никогда этого не отрицал, — начал он.
— И один из них — взять иногда высокую ноту.
Она постаралась взять эту высокую ноту и с вами, — и вы это вынесли.
Боже мой! Мистер Фрэнклин, неужели вы до сих пор мало знаете женщин?
Слышали вы когда-нибудь от меня о покойной миссис Беттередж?
Я очень часто слышал от него о покойной миссис Беттередж, — он неизменно приводил ее как пример слабости и своеволия прекрасного пола.
В таком виде выставил он ее и теперь.
— Очень хорошо, мистер Фрэнклин.
Теперь выслушайте меня.
У каждой женщины свои собственные прихоти.
Покойная миссис Беттередж начинала горячиться всякий раз, как мне случалось отказывать ей в том, чего ей хотелось.
Когда я в таких случаях приходил домой с работы, жена непременно кричала мне из кухни, что после моего грубого обращения с ней у нее не хватает сил приготовить мне обед.
Я переносил это некоторое время так, как вы теперь переносите капризы мисс Рэчель.
Но наконец терпение мое лопнуло.
Я отправился в кухню, взял миссис Беттередж — понимаете, дружески — на руки и отнес ее в нашу лучшую комнату, где она принимала гостей.
— “Вот твое настоящее место, душечка”, — сказал я и сам пошел на кухню.
Там я заперся, снял свой сюртук, за сучил рукава и состряпал обед.
Когда он был готов, я сам себе подал его и пообедал с удовольствием.