Я нашел его уже одетым и ожидающим меня с палкой в руке.
— Как вы себя чувствуете сегодня, Беттередж?
— Очень нехорошо, сэр.
— С сожалением слышу это.
На что вы жалуетесь?
— На новую болезнь, мистер Фрэнклин, моего собственного изобретения.
Не хотелось бы вас пугать, но и вы, вероятно, заразитесь этой болезнью нынешним же утром.
— Черт возьми!
— Чувствуете ли вы неприятный жар в желудке, сэр, и прескверное колотье на вашей макушке?
А! Нет еще!
Ну, так это случится с вами в Коббс-Голле, мистер Фрэнклин.
Я называю это сыскной лихорадкой, и заразился я ею впервые в обществе сыщика Каффа.
— Ну, ну! А вылечитесь вы, наверное, когда я распечатаю письмо Розанны Спирман.
Пойдем же и получим его.
Несмотря на раннее время, мы нашли жену рыбака на кухне.
Когда Беттередж представил меня ей, добрая миссис Йолланд проделала церемониал, рассчитанный (как я позднее узнал) исключительно на знатных приезжих.
Она поставила на стол бутылку голландского джипа, положила две трубки и начала разговор словами:
— Что нового в Лондоне, сэр?
Прежде чем я мог придумать ответ на этот общий вопрос, странное видение возникло в темном углу кухни.
Худощавая девушка, с расстроенным лицом, с удивительно красивыми волосами и с гневной проницательностью во взгляде, подошла, хромая и опираясь на костыль, к столу, у которого я сидел, и посмотрела на меня так, как будто я внушал и ужас и интерес, какими-то чарами приковывая ее внимание.
— Мистер Беттередж, — сказала она, не спуская с меня глаз, — пожалуйста, назовите его еще раз.
— Этого джентльмена зовут, — ответил Беттередж (делая сильное ударение на слове “джентльмен”), — мистер Фрэнклин Блэк.
Девушка повернулась ко мне спиной и вдруг вышла из комнаты.
Добрая миссис Йолланд, насколько помню, извинилась за странное поведение своей дочери, а Беттередж, должно быть, перевел ее слова на вежливый английский язык.
Я говорю все это наугад.
Внимание мое было всецело поглощено стуком удалявшегося костыля.
Он прозвучал по деревянной лестнице, прозвучал в комнате над нашими головами, прозвучал опять вниз по лестнице, — а потом в открытой двери снова возник призрак, на этот раз с письмом в руке, и поманил меня из комнаты.
Я оставил миссис Йолланд, рассыпавшуюся в еще больших извинениях, и пошел за этим странным существом, которое ковыляло передо мной все скорее и скорее по направлению к берегу.
Оно повело меня за рыбачьи лодки, где нас не могли ни увидеть, ни услышать жители деревни, и там остановилось и взглянуло мне в лицо в первый раз.
— Стойте здесь, — сказала она, — я хочу посмотреть на вас.
Нельзя было обмануться в выражении ее лица.
Я внушал ей сильную ненависть и отвращение.
Не, примите это за тщеславие, если я скажу, что ни одна женщина еще не смотрела на меня так.
Решаюсь на более скромное уверение: ни одна женщина еще не дала мне заметить этого.
Такое бесцеремонное разглядывание мужчина может выдержать лишь до известного предела.
Я пытался перевести внимание Хромоножки Люси на предмет, не столь ей ненавистный, как мое лицо.
— Вы, кажется, хотели передать мне письмо, — начал я.
— Это то самое, что у вас в руках?
— Повторите свои слова, — было ее единственным ответом.
Я повторил свои слова, как послушный ребенок, затверживающий урок.
— Нет, — сказала девушка, говоря сама с собой, но все не спуская с меня безжалостных глаз.
— Не могу понять, что нашла она в его лице.
Не могу угадать, что услышала она в его голосе.
Она вдруг отвернулась от меня и тяжело опустила голову на свой костыль.
— О бедняжка! — произнесла она мягким тоном, который я впервые услышал от нее.
— О моя погибшая подружка! Что ты нашла в этом человеке!
Она снова подняла голову и свирепо посмотрела на меня.
— В состоянии вы есть и пить? — спросила она.
Я употребил все силы, чтобы сохранить серьезный вид, и ответил:
— Да.