Поторопился ли в Лондон с первым же поездом, чтобы посоветоваться с компетентными людьми и немедленно произвести следствие?
Нет.
Я приютился в доме, куда решил не входить никогда, чтобы не унизить собственного достоинства, в сидел, прихлебывая крепкий напиток, в обществе старого слуги в десять часов утра.
Такого ли поведения можно было ожидать от человека, поставленного в мое ужасное положение?
Могу только ответить, что вид знакомого лица старого Беттереджа был для меня неоценимым утешением и что грог старого Беттереджа помог мне так, как, думаю, ничто другое не помогло бы мне в том телесном и душевном унынии, в которое я впал.
Только это и могу я сказать в свое оправдание и готов искренно восхищаться, если мои читатели и читательницы неизменно сохраняют достоинство и строгую логичность поведения во всех обстоятельствах жизни.
— Вот одно-то уж верно, по крайней мере, мистер Фрэнклин, — сказал Беттередж, бросая ночную рубашку на стол и указывая на нее, как на живое существо, которое может его услышать: — Верно то, что она лжет.
Этот взгляд на предмет не показался мне успокоительным.
— Я так же непричастен к краже алмаза, как и вы, — сказал я, — но рубашка свидетельствует против меня!
Краска и метка на ночной рубашке — это факты.
Беттередж взял мой стакан со стола и сунул его мне в руку.
— Факты? — повторил он.
— Выпейте-ка еще грогу, мистер Фрэнклин, и вы преодолеете слабость, заставляющую вас верить фактам.
Нечистое дело, сэр! — продолжал он, понизив голос.
— Вот как я отгадываю загадку.
Дело нечистое, и мы с вами должны его расследовать.
В оловянном ящике ничего больше не было, когда вы его раскрыли?
Вопрос этот тотчас же напомнил мне о конверте в моем кармане.
Я вынул его и распечатал.
Там оказалось письмо на нескольких мелко исписанных страницах.
Я с нетерпением взглянул на подпись внизу письма:
“Розанна Спирман”.
Когда я прочитал это имя, внезапное воспоминание осенило меня, и я воскликнул, охваченный неожиданной догадкой: — Постойте!
Розанна Спирман поступила к моей тетке из исправительного дома?
Розанна Спирман прежде была воровкой?
— Сущая правда, мистер Фрэнклин.
Что ж из этого, позвольте спросить?
— Как “что же из этого”?
Почем мы знаем, может быть, она с умыслом запачкала краской мою ночную рубашку?
Беттередж положил свою руку на мою и остановил меня, прежде чем я успел сказать что-либо еще.
— Вы сумеете оправдаться, мистер Фрэнклин, в этом нет ни малейшего сомнения.
Но, я надеюсь, — не таким путем.
Посмотрите сперва, что говорится в письме, сэр.
Воздайте должное памяти этой девушки и посмотрите, что говорится в письме.
Серьезность, с какою он произнес это, показалась мне почти упреком.
— Судите сами об ее письме, — сказал я, — я прочту его вслух.
Я начал — и прочитал следующие строки:
— “Сэр, я должна сделать вам признание.
Иногда признание, в котором заключается много горя, можно сделать в немногих словах.
Мое признание можно сделать в трех словах: я вас люблю”.
Письмо выпало из моих рук.
Я взглянул на Беттереджа.
— Ради бога, — воскликнул я, — что это значит?
Ему, по-видимому, неприятно было отвечать на этот вопрос.
— Сегодня утром вы были наедине с Хромоножкой Люси, — сказал он, — разве она вам ничего не говорила о Розанне Спирман?
— Она даже не упоминала имени Розанны Спирман.
— Пожалуйста, вернитесь к письму, мистер Фрэнклин.
Говорю вам прямо, у меня недостает духа огорчать вас после того, что вы уже перенесли.
Пусть она сама говорит за себя, сэр, и продолжайте пить ваш грог.
Ради собственного спасения, продолжайте пить ваш грог!