Я снова вернулся к письму:
— “Постыдно для меня было бы писать вам об этом, — будь я жива, вы никогда бы не прочли этого.
Но меня уже не будет на свете, сэр, когда вы найдете мое письмо.
Вот это-то и придает мне смелости.
Даже и могилы моей не останется, чтобы сказать вам обо мне.
Я решаюсь написать всю правду, потому что Зыбучие пески ждут, чтобы скрыть меня, едва лишь слова эти будут написаны.
Кроме того, вы найдете вашу ночную рубашку в моем тайнике, испачканную краской, и захотите узнать, каким образом я спрятала ее и почему ничего не сказала вам об этом, когда была жива.
Могу привести только одну причину: я сделала эти странные вещи потому, что люблю вас.
Не стану надоедать вам рассказом о себе самой и о своей жизни до того дня, как вы приехали в дом миледи.
Леди Вериндер взяла меня из исправительного дома.
Я поступила в исправительный дом из тюрьмы.
Я была посажена в тюрьму потому, что была воровкой.
Я была воровкой потому, что мать моя таскалась по улицам, когда я была девочкой.
Мать моя таскалась по улицам потому, что господин, бывший моим отцом, бросил ее.
Нет никакой необходимости рассказывать такую обыкновенную историю подробно.
Они рассказываются довольно часто в газетах.
Леди Вериндер и мистер Беттередж были очень добры ко мне.
Эти двое и начальница исправительного дома были единственные добрые люди, с которыми мне случилось встретиться за всю мою жизнь.
Я могла бы оставаться на своем месте, — не была бы счастлива, но могла бы оставаться, если бы вы не приехали.
Я не осуждаю вас, сэр.
Это моя вина, целиком моя!
Помните утро, когда вы спустились к нам с песчаных холмов, отыскивая мистера Беттереджа?
Вы были похожи на принца из волшебной сказки.
Вы похожи были на любовника, созданного мечтой.
Вы были восхитительнейшим человеческим созданием, когда-либо виденным мною.
Что-то похожее на счастливую жизнь, которой я никогда еще не знала, мелькнуло передо мною в ту минуту, когда увидела вас.
Не смейтесь над этим, если можете.
О, если бы я могла заставить вас почувствовать, насколько серьезно это для меня!
Я вернулась домой и написала ваше и мое имя рядом — на рабочем ящичке.
Потом какой-то демон — нет, мне следовало бы сказать добрый ангел — шепнул мне:
“Ступай и посмотрись в зеркало”.
Зеркало сказало мне… все равно, что оно сказало.
Но я была слишком сумасбродна, чтобы воспользоваться этим предостережением.
Я все больше и больше привязывалась к вам сердцем, словно была одного с вами звания и прекраснее всех существ, какие когда-либо случалось вам видеть.
Как я старалась — о боже, как я старалась! — заставить вас взглянуть на меня.
Если бы вы знали, как я плакала по ночам от горя и досады, что вы никогда не обращали на меня внимания! Может быть, вы пожалели бы меня тогда и время от времени удостаивали бы меня взглядом, для того, чтобы я находила силу продолжать жить.
Но, может быть, взгляд ваш не был бы очень добрым, если б вы знали, как я ненавижу мисс Рэчель.
Я, кажется, догадалась о том, что вы влюблены в нее, прежде, чем вы это узнали сами.
Она дарила вам розы, чтобы вы носили их в петлице.
Ах, мистер Фрэнклин! Вы носили мои розы чаще, чем предполагали вы или она!
Единственное утешение, которое я имела в то время, состояло в том, чтобы потихоньку поставить в ваш стакан с водой мою розу, вместо ее розы, — а ее розу выбросить.
Если бы она действительно была так хороша, какою казалась вам, я, может быть, легче переносила бы все это.
Нет, пожалуй, я сильнее возненавидела бы ее.
Что, если бы одеть мисс Рэчель служанкой и снять с нее все ее уборы?..
Не знаю, зачем я пишу все это.
Нельзя ведь отрицать, что у нее дурная фигура: она слишком худощава.
Но кто может сказать, что нравится мужчине?
И молодым леди позволительно иметь такие манеры, за которые служанка лишилась бы места.
Но это не мое дело.
Я не могу надеяться, что вы прочтете мое письмо, если я стану писать таким образом.