Это было в день рождения мисс Рэчель, двадцать первого толя, и в честь этого дня, по обыкновению, собирались гости.
Лакей пришел сказать мне, что какой-то господин желает меня видеть.
Войдя в переднюю, я нашел полковника, похудевшего, состарившегося, изнуренного и оборванного, по по-прежнему дерзкого и злого.
— Ступайте к моей сестре, — сказал он, — и доложите, что я приехал пожелать моей племяннице много раз счастливо встретить этот день.
Он уже несколько раз пытался письменно примириться с миледи, — только для того (я твердо в этом убежден), чтобы сделать ей неприятность.
Но к нам в дом он приехал в первый раз.
Меня подмывало сказать ему, что у миледи гости.
Но дьявольское выражение его лица испугало меня.
Я пошел передать его поручение и, по собственному его желанию, оставил полковника издать ответа в передней.
Слуги таращили на него глаза, стоя поодаль, как будто он был ходячей разрушительной машиной, начиненной порохом и ядрами, каждую минуту способной произвести взрыв.
Миледи также обладает — крошечку, не более — фамильной горячностью.
— Скажите полковнику Гернкастлю, — сказала она, когда я передал ей поручение ее брата, — что мисс Вериндер занята, а я не хочу его видеть.
Я старался уговорить миледи дать ответ повежливее, зная, что полковник не поклонник той сдержанности, которой вообще подчиняются джентльмены.
Совершенно бесполезно.
Фамильная горячность тотчас обратилась на меня.
— Когда мне нужен ваш совет, — сказала миледи, — вы знаете, что я сама спрашиваю его.
Теперь я вас не спрашиваю.
Я пошел вниз с этим поручением, взяв на себя смелость передать его в новом и исправленном виде.
— Миледи и мисс Рэчель сожалеют, что они заняты, полковник, — сказал я, — и просят извинить за то, что они не будут иметь чести видеть вас.
Я ожидал от него вспышки даже при той вежливости, с какою я передал ответ миледи.
К удивлению моему, ничего подобного не случилось: полковник испугал меня, приняв это с неестественным спокойствием.
Глаза его, серые, блестящие, с минуту были устремлены на меня; он засмеялся, не громко, как другие люди, а про себя, тихо и страшно зло.
— Благодарю вас, Беттередж, — сказал он, — я буду помнить день рождения моей племянницы.
С этими словами он повернулся и вышел из дома.
Когда через год снова наступил день рождения мисс Рэчель, мы услышали, что полковник болен и лежит в постели.
Полгода спустя — то есть за полгода до того времени, о котором я теперь пишу, — миледи получила письмо от одного весьма уважаемого пастора.
Оно сообщало ей о двух удивительных семейных новостях.
Во-первых, о том, что полковник все простил своей сестре на смертном одре; во-вторых, о том, что простил он и всем другим и принял весьма назидательную кончину.
Я сам (несмотря на епископов и пасторов) имею нелицемерное уважение к церкви, но я убежден, что высокородный Джон постоянно находился во власти дьявола и что последний гнусный поступок в жизни этого гнусного человека состоял в том (с позволения вашего сказать), что он обманул священника.
Вот сущность моего рассказа мистеру Фрэнклину.
Я заметил, что он слушает все более внимательно по мере продолжения рассказа и что сообщение о том, как сестра не приняла полковника в день рождения его племянницы, по-видимому, поразило мистера Фрэнклина, словно выстрел, попавший в цель.
Хотя он в этом и не сознался, я увидел довольно ясно по его лицу, как это растревожило его.
— Вы рассказали все, что знали, Беттередж, — заметил он.
— Теперь моя очередь.
Но прежде чем рассказать вам, какие открытия я сделал в Лондоне и каким образом был замешан в это дело с алмазом, мне хочется знать следующее.
По вашему лицу видно, мой старый друг, что вы как будто не совсем понимаете, какова цель нашего совещания.
Обманывает ли меня ваше лицо?
— Нет, сэр, — ответил я.
— Мое лицо, по крайней мере в данном случае, говорит правду.
— Ну, так я постараюсь, — сказал мистер Фрэнклин, — убедить вас разделить мою точку зрения, прежде чем мы пойдем далее.
Три очень серьезных вопроса связаны с подарком полковника ко дню рождения моей кузины Рэчель.
Слушайте меня внимательно, Беттередж, и пересчитывайте по пальцам, если это поможет вам, — сказал мистер Фрэнклин, находя некоторое удовольствие в показе своей собственной дальновидности, что хорошо напомнило мне те прежние времена, когда он был мальчиком.
— Вопрос первый: был ли алмаз полковника предметом заговора в Индии?
Вопрос второй: последовал ли заговор за алмазом полковника в Англию?
Вопрос третий: знал ли полковник, что заговор последовал за алмазом, и не с умыслом ли оставил он в наследство неприятности и опасность своей сестре через ее невинную дочь? Вот что хочу я узнать, Беттередж.
Не пугайтесь!
Хорошо ему было предупреждать меня, когда я уже перепугался.
Если он прав, в наш спокойный английский дом вдруг ворвался дьявольский индийский алмаз, а за ним заговор живых мошенников, спущенных на нас мщением мертвеца.
Вот каково было наше положение, открывшееся мне в последних словах мистера Фрэнклина!
Слыхано ли что-нибудь подобное — в девятнадцатом столетии, заметьте, в век прогресса, в стране, пользующейся благами британской конституции!