— Сама его наружность против него.
Потом, ходят слухи, что мистер Канди взял его с весьма сомнительной репутацией.
Никому неизвестно, откуда он. Здесь нет у него ни одного приятеля.
Как же можете вы ожидать, сэр, чтобы после всего этого его кто-нибудь любил?
— Разумеется, никак нельзя ожидать.
Могу я спросить, что ему нужно было от вас, когда он отдавал вам эту бумажку?
— Он принес мне список больных, сэр, которым требуется вино.
Миледи всегда раздавала хороший портвейн и херес бедным больным, и мисс Рэчель желает продолжать этот обычай.
Времена переменились! Времена переменились!
Помню, как мистер Канди сам приносил этот список моей госпоже.
А теперь помощник мистера Канди приносит этот список — мне.
Я дочитаю письмо, если вы позволите, сэр, — сказал Беттередж, опять придвигая к себе исповедь Розанны Спирман.
— Невесело читать, уверяю вас.
Но все-таки это отвлекает меня от моих печальных мыслей о прошлом.
Он надел очки и мрачно покачал головой:
— Есть здравый смысл, сэр, в нашем поведении, когда мы появляемся на свет божий.
Каждый из нас более или менее сопротивляется этому появлению.
И мы совершенно правы в этом, все до одного.
Помощник мистера Канди произвел на меня такое сильное впечатление, что я не мог немедленно прогнать его из своих мыслей.
Я пропустил мимо ушей последнее философское изречение Беттереджа и вернулся к вопросу о пегом человеке.
— Как его зовут? — спросил я.
— У него пребезобразное имя, — угрюмо ответил Беттередж:
— Эзра Дженнингс.
Глава V
Сообщив мне имя помощника мистера Канди, Беттередж, по-видимому, решил, что он потратил достаточно времени на такой ничтожный предмет, и снова принялся за письмо Розанны Спирман.
Я сидел у окна, ожидая, пока он кончит.
Мало-помалу впечатление, произведенное Эзрой Дженнингсом на меня (хотя в том положении, в каком был я, казалось совершенно непонятным, чтобы какое-нибудь человеческое существо могло произвести на меня какое бы то ни было впечатление), изгладилось из души моей.
Мысли мои вернулись в прежнюю колею.
Я еще раз перебрал в голове тот план, который наконец составил для будущих своих действий.
Вернуться в Лондон в этот же день, рассказать все мистеру Бреффу и наконец — “то было всего важнее — добиться (все равно какими способами и ценой каких жертв) личного свидания с Рэчель, — вот каков был мой план, насколько я был способен составить его в то время.
Оставался еще час до отправления поезда; оставалась слабая надежда, что Беттередж может найти в непрочитанной еще части письма Розаны Спирман что-нибудь, что полезно мне было бы знать, прежде чем я оставлю дом, в котором пропал алмаз.
Этого я и дожидался теперь.
Письмо заканчивалось в следующих выражениях:
“Не надо сердиться на меня, мистер Фрэнклин, даже если я чуть-чуть поторжествовала, узнав, что держу в руках всю вашу будущность.
Тревога и опасения скоро опять вернулись ко мне.
Зная мнение сыщика Каффа о пропаже алмаза, можно было предположить, что он начнет с осмотра нашего белья и одежды.
В комнате моей не было места, — в целом доме не было места, — которое, по моему мнению, укрылось бы от обыска.
Как спрятать вашу ночную рубашку, чтобы сыщик Кафф не смог ее найти, и как сделать это, не теряя ни минуты драгоценного времени? Нелегко было ответить на такие вопросы.
Моя нерешительность кончилась тем, что я придумала способ, который, может быть, заставит вас посмеяться.
Я разделась и надела вашу ночную рубашку на себя.
Вы носили ее — и на минуту я почувствовала удовольствие, надев ее после вас.
Новое известие, дошедшее до нас в людской, показало, что я не опоздала ни на минуту, надев на себя вашу ночную рубашку.
Сыщик Кафф пожелал видеть книгу, в которой записывалось грязное белье.
Я отнесла эту книгу в гостиную миледи.
Мы с сыщиком встречались не раз в прежнее время.
Я была уверена, что он узнает меня, — и не была уверена в том, как он поступит, когда увидит, что я служу в доме, где пропала ценная вещь.
Я почувствовала, что в таком состоянии для меня будет облегчением сразу встретиться с ним и узнать тотчас самое худшее.
Когда я подала ему книгу, он посмотрел на меня, как будто был со мной совершенно незнаком, и особенно вежливо поблагодарил меня за то, что я принесла ее.
Я подумала, что и то и другое — дурной знак.
Неизвестно, что он мог сказать обо мне за спиной; неизвестно, как скоро могла я быть обыскана и очутиться в тюрьме по подозрению.