Очередь моя наступила после допроса горничной миледи и первой служанки.
Расспросы сыщика Каффа — хотя он их очень искусно маскировал, — вскоре показали мне, что эти две женщины (первые враги мои в доме) подсматривали у моих дверей в четверг после полудня и в тот же четверг ночью.
Они достаточно наговорили сыщику, чтобы открыть ему часть истины.
Он знал, что я тайно сшила ночную рубашку, но ошибочно думал, что рубашка, запачканная краской, принадлежит мне.
Из того, что он мне сказал, явствовало еще одно, хотя я это и не совсем поняла.
Он, разумеется, подозревал, что я замешана в пропаже алмаза.
Но в то же время он показал мне — но без умысла, как я полагаю, — что не на мне лежит главная ответственность за пропажу алмаза.
Он, кажется, думал, что я действовала по приказанию какого-то другого лица.
Кто это другое лицо, я так и не могла догадаться тогда, не догадываюсь и теперь.
Одно было несомненно, что сыщик Кафф вовсе не подозревает истины.
Вы были в безопасности до тех пор, пока по будет найдена ваша ночная рубашка, — но ни минуты больше.
Я решила спрятать рубашку и выбрала место, известное мне лучше других, — Зыбучие пески.
Как только допросы закончились, я сослалась на первый же пришедший мне в голову предлог и выпросила позволение пойти подышать свежим воздухом.
Я отправилась прямо в Коббс-Голл, в коттедж мистера Йолланда.
Его жена и дочь были моими друзьями.
Не подумайте, что я доверила им вашу тайну; я не доверила ее никому.
Я только хотела написать вам это письмо и снять с себя в безопасном месте ночную рубашку.
Так как меня подозревали, я не могла сделать ни того, ни другого в нашем доме.
Теперь я почти дописала мое длинное письмо, одна, в спальне Люси Йолланд.
Когда оно будет копчено, я сойду вниз, свернув рубашку и спрятав ее под плащ.
Я найду между старыми вещами в кухне миссис Йолланд какой-нибудь ящичек, чтоб сохранить рубашку целой и сухой в моем тайнике.
А потом пойду к Зыбучим пескам — не бойтесь, следы моих шагов не выдадут меня — и спрячу вашу ночную рубашку в песке, где ни одна живая душа не найдет ее, если я сама не открою этой тайны.
А когда это будет сделано, что тогда?
Тогда, мистер Фрэнклин, у меня будет двойное основание еще раз попытаться сказать вам слова, которых не смогла сказать до сих пор.
Во-первых, мне необходимо поговорить с вами до вашего отъезда, а не то я навсегда потеряю эту возможность.
Во-вторых, меня успокаивает сознание, что если слова мои и рассердят вас, то ночная рубашка будет смягчающим обстоятельством.
Если же эти основания не дадут мне силы выдержать холодность, которая до сих пор угнетала меня (я говорю о вашей холодности со мною), то скоро придет конец и моим усилиям и моей жизни.
Да.
Если я не смогу воспользоваться первым представившимся мне случаем, если вы своей холодностью опять отпугнете меня, я прощусь со светом, отказавшим мне в счастье, которое он дает другим.
Я прощусь с жизнью, которую ничто; кроме вашей доброты, не может сделать для меня приятною.
Не осуждайте себя, сэр, если это кончится таким образом.
Но постарайтесь хоть немного пожалеть меня!
Я позабочусь, чтобы вы узнали о том, что я сделала для вас, когда уже не буду в состоянии сказать вам об этом сама.
Скажете ли вы тогда что-нибудь ласковое обо мне тем же самым кротким тоном, каким вы говорите с мисс Рэчель?
Если вы это сделаете и если существуют духи, я верю, что мой дух это услышит и обрадуется.
Пора кончать письмо.
Я довела себя до слез.
Как же я найду дорогу к тайнику, если дам ненужным слезам ослеплять мне глаза?
Кроме того, зачем смотреть мрачно на вещи?
Почему не верить, что все еще может кончиться хорошо?
Я могу найти вас в хорошем расположении духа сегодня, а если нет, мне, быть может, это удастся завтра утром.
Мое бедное безобразное лицо не похорошеет от горя — ведь нет?
Почем знать, может быть, я писала все эти скучные, длинные страницы попусту?
Я положу их для безопасности (не надо упоминать сейчас о другой причине) в тайник вместе с ночной рубашкой.
Трудно мне было, очень трудно писать вам это письмо.
О, если бы мы могли понять друг друга, с какою радостью разорвала бы я его!
Остаюсь, сэр, преданно вас любящая и скромная слуга ваша, Розанна Спирман”.
Беттередж молча дочитал письмо.
Старательно вложил его в конверт и задумался, опустив голову и потупив глаза в землю.
— Беттередж, — сказал я, — нет ли в конце письма какого-нибудь намека, который мог бы нам помочь?