Он поднял глаза медленно и с тяжелым вздохом.
— Тут нет ничего, что могло бы помочь вам, мистер Фрэнклин, — ответил он, — послушайтесь моего совета и не вынимайте этого письма из конверта до тех пор, пока ваши теперешние заботы не прекратятся.
Оно очень огорчит вас, когда бы вы ни прочитали его.
Не читайте его теперь.
Глава VI
Я отправился пешком на станцию. Излишне говорить, что меня сопровождал Габриэль Беттередж.
Письмо находилось у меня в кармане, а ночная рубашка была спрятана в дорожную сумку, — для того чтобы показать то и другое, прежде чем сомкнуть глаза в эту ночь, мистеру Бреффу.
Мы молча вышли из дома.
В первый раз, с тех пор как я его знаю, старик Беттередж не знал, о чем со мной говорить.
Но так как с своей стороны я должен был сказать ему что-нибудь, я сам начал разговор, как только мы вышли из ворот парка.
— Прежде чем уехать в Лондон, — начал я, — хочу задать вам два вопроса.
Они имеют отношение ко мне самому и, думаю, несколько удивят вас.
— Если только они выбьют из головы моей письмо этой бедной девушки, мистер Фрэнклин, пусть делают со мною все, что только хотят.
Пожалуйста, удивите меня, сэр, как можно скорее.
— Первый вопрос, Беттередж, вот какой: не был ли я пьян вечером в день рождения Рэчель?
— Пьяны? Вы? — воскликнул старик.
— Напротив, это как раз ваш большой недостаток, мистер Фрэнклин, что вы пьете только за обедом, а уж потом — ни капельки!
— Но день рождения — день особенный.
Я мог изменить своим постоянным привычкам именно в этот вечер.
Беттередж с минуту раздумывал.
— Вы изменили своим привычкам, сэр, и я скажу вам, каким образом.
Вы казались ужасно нездоровым, и мы уговорили вас выпить несколько капель виски с водой, чтобы подбодрить вас немножко.
— Я не привык к виски с водою.
Очень может быть…
— Погодите, мистер Фрэнклин.
Я знал, что вы не привыкли, и налил вам полрюмки нашего пятидесятилетнего старого коньяку и — стыд и срам мне! — развел этот благородный напиток целым стаканом холодной воды.
Ребенок не мог бы опьянеть от этого, а тем более взрослый человек!
Я знал, что могу положиться на его память в делах такого рода.
Следовательно, предположить, что я мог быть пьян, было решительно невозможно.
Я перешел ко второму вопросу.
— До моей поездки за границу, Беттередж, вы наблюдали меня, когда я был ребенком.
Скажите мне прямо, не было ли чего-нибудь странного во мне, после того, как я засыпал?
Замечали вы когда-нибудь, чтобы я ходил во сне?
Беттередж остановился, посмотрев на меня с минуту, покачал головой и пошел дальше.
— Вижу, куда вы метите, мистер Фрэнклин, — сказал он.
— Вы стараетесь объяснить, каким образом краска могла очутиться на вашей ночной рубашке без вашего ведома.
Но вы на тысячи миль от истины, сэр.
Разгуливать во сне?
Да никогда в жизни не делали вы ничего подобного!
Опять я почувствовал, что Беттередж должен быть прав.
Ни дома, ни за границей — я никогда не вел уединенного образа жизни.
Если б я был лунатиком, сотни людей должны были бы заметить эту мою особенность, и из участия ко мне предостеречь меня, чтобы я мог избавиться от этой болезни.
И все-таки, допуская это, я ухватился — с упорством, и естественным, и простительным при подобных обстоятельствах, — за эти единственные два объяснения, которые могли осветить мне ужасное положение, в каком я тогда находился.
Заметив, что я не удовлетворился его ответами, Беттередж искусно намекнул на последующие события в истории Лунного камня и разбил мои надежды в пух и прах, тотчас и навсегда.
— Допустим, ваше предположение правильно, но каким образом оно приведет нас к открытию истины?
Если считать, что ночная рубашка является доказательством, — а я этому не верю, — вы не только перепачкались краскою от двери, сами того не зная, но также и взяли алмаз, сами не зная того.
Правильно ли я говорю?
— Совершенно правильно.
Продолжайте.
— Очень хорошо, сэр.