Я не видел ничего, кроме женщины, которую я любил, подходящей ко мне все ближе и ближе.
Она дрожала, она стояла в нерешительности.
Я не мог больше сдерживаться, — я схватил ее в объятия и покрыл поцелуями ее лицо.
Была минута, когда я думал, что на мои поцелуи отвечают, минута, когда мне показалось, будто и она также забыла все на свете.
Но не успела эта мысль мелькнуть у меня в голове, как ее первый же сознательный поступок заставил меня почувствовать, что она все помнит.
С криком, похожим на крик ужаса, и с такою силою, что я сомневаюсь, мог ли бы устоять я против нее, если бы попытался, она оттолкнула меня от себя.
Я увидел в глазах ее беспощадный гнев, я увидел на устах ее безжалостное презрение.
Она окинула меня взглядом сверху вниз, как сделала бы это с человеком посторонним, оскорбившим ее.
— Трус! — сказала она.
— Низкий вы, презренный, бездушный трус!
Таковы были ее первые слова.
Она выискала самый непереносимый укор, какой только женщина может сделать мужчине, и обратила его на меня.
— Я помню время, Рэчель, — ответил я, — когда вы могли более достойным образом сказать мне, что я оскорбил вас.
Прошу вас простить меня.
Быть может, горечь, которую я чувствовал, сообщилась и моему голосу.
При первых моих словах глаза ее, отвернувшиеся от меня за минуту перед этим, снова нехотя обратились ко мне.
Она ответила тихим голосом, с угрюмой покорностью в обращении, которая была для меня совершенно нова в ней.
— Может быть, я заслуживаю некоторого извинения, — сказала она.
— После того, что вы сделали, мне кажется, — это низкий поступок с вашей стороны пробраться ко мне таким образом, как пробрались сегодня вы.
Мне кажется, малодушно с вашей стороны рассчитывать на мою слабость к вам.
Мне кажется, это низко, пользуясь неожиданностью, добиться от меня поцелуя.
Но это лишь женская точка зрения.
Мне следовало бы помнить, что вы не можете ее разделять.
Я поступила бы лучше, если бы овладела собой и не сказала вам ничего.
Это извинение было тяжелее оскорбления.
Самый ничтожный человек на свете почувствовал бы себя униженным.
— Если бы моя честь не была в ваших руках, — сказал я, — я оставил бы вас сию же минуту и никогда больше не увиделся бы с вами.
Вы упомянули о том, что я сделал.
Что же я сделал?
— Что вы сделали? Вы задаете этот вопрос мне?
— Да.
— Я сохранила в тайне вашу гнусность, — ответила она, — и перенесла последствия своего молчания.
Неужели я не имею права на то, чтобы вы избавили меня от оскорбительного вопроса о том, что вы сделали?
Неужели всякое чувство признательности умерло в вас?
Вы были когда-то джентльменом.
Вы были когда-то дороги моей матери, и еще дороже — мне…
Голос изменил ей.
Она опустилась на стул, повернулась ко мне спиной и закрыла лицо руками.
Я выждал немного, прежде чем нашел в себе силы говорить дальше.
В эту минуту молчания сам не знаю, что я чувствовал больнее — оскорбление ли, нанесенное мне ее презрением, или гордую решимость, которая не позволяла мне разделить ее горе.
— Если вы не заговорите первая, — начал я, — должен это сделать я.
Я пришел сюда с намерением сказать вам нечто серьезное.
Будете ли вы ко мне хотя бы справедливы и согласитесь ли выслушать меня?
Она не шевелилась и не отвечала.
Я не спрашивал ее более; я не подвинулся ни на шаг к ее стулу.
Проявляя такую упорную гордость, как и она, я рассказал ей о своем открытии в Зыбучих песках и обо всем, что привело меня к нему.
Рассказ, разумеется, занял немного времени.
С начала до конца она не обернулась ко мне и не произнесла ни слова.
Я был сдержан.
Вся моя будущность, по всей вероятности, зависела от того, не потеряю ли я самообладания в эту минуту.