Настало время проверить теорию мистера Бреффа.
Охваченный острым желанием испытать ее, я обошел вокруг стула и стал так, чтоб оказаться лицом к лицу с Рэчель.
— Я должен задать вам один вопрос, — сказал я.
— И это вынуждает меня вернуться к тяжелому предмету.
Показала вам Розанна Спирман мою ночную рубашку?
Да или нет?
Она вскочила на ноги и прямо подошла ко мне.
Глаза ее впились мне в лицо, словно желая прочесть там то, чего еще никогда не читали в нем.
— Вы сошли с ума! — воскликнула она.
Я все еще сдерживался.
Я сказал спокойно:
— Рэчель, ответите ли вы на мой вопрос?
Она продолжала, не обращая на меня внимания:
— Не кроется ли тут какая-нибудь неизвестная мне цель?
Какой-нибудь малодушный страх за будущее, который затрагивает и меня?
Говорят, после смерти вашего отца вы разбогатели.
Может быть, вы пришли сюда затем, чтобы вернуть мне стоимость моего алмаза?
И неужели вам не совестно приходить но мне с такой целью?
Не это ли тайна вашей мнимой невиновности и вашей истории о Розанне Спирман?
Не кроется ли стыд в глубине всей этой лжи?
Я перебил ее.
Я не мог уже сдерживаться.
— Вы нанесли мне ужасную обиду, — вскричал я.
— Вы все еще подозреваете, что я украл ваш алмаз.
Я имею право и хочу знать, по какой причине?
— Подозреваю вас! — воскликнула она, приходя в возбуждение, равное моему. — Негодяй! Я видела собственными глазами, как вы взяли алмаз!
Открытие, засверкавшее на меня из этих слов, уничтожение всего, на что надеялся мистер Брефф, привело меня в оцепенение.
При всей моей невиновности, я стоял перед ней молча.
В ее глазах, в глазах всякого я должен был казаться человеком, потрясенным открытием его преступленья.
Ее смутило зрелище моего унижения и своего торжества.
Внезапное мое молчание как будто испугало ее.
— Я пощадила вас в то время, — сказала она, — я пощадила бы вас и теперь, если б вы не вынудили меня заговорить.
Она отошла, как бы для того, чтобы выйти из комнаты, и заколебалась, прежде чем дошла до двери.
— Почему вы пришли сюда унижать себя? — спросила она.
— Почему вы пришли сюда унижать меня?
Она сделала еще несколько шагов и опять остановилась.
— Ради бога, скажите что-нибудь! — воскликнула она в волнении.
— Если осталась в вас хоть какая-нибудь жалость, не давайте мне унижать себя таким образом.
Скажите, что-нибудь — и выгоните меня из комнаты!
Я подошел к ней, сам не зная, что делаю.
Может быть, у меня была какая-нибудь смутная мысль удержать ее, пока она не сказала еще чего-нибудь.
С той минуты, как я узнал, что свидетельство, на основании которого Рэчель обвинила меня, было свидетельством ее собственных глаз, ничто — даже убеждение в собственной невиновности — не было ясно для меня.
Я взял ее за руку; я старался говорить с нею твердо и разумно, а мог только выговорить:
— Рэчель, вы когда-то любили меня!
Она задрожала и отвернулась от меня.
Рука ее, бессильная и дрожащая, оставалась в моей руке.
— Пустите мою руку, — произнесла она слабым голосом.
Мое прикосновение к руке ее произвело на нее такое же действие, как звук моего голоса, когда я вошел в комнату.
После того, как она назвала меня трусом, после ее признания, поставившего на мне клеймо вора, я еще имел власть над нею, покуда рука ее лежала в моей руке!
Я тихо отвел ее на середину комнаты.