Я посадил ее возле себя.
— Рэчель, — сказал я, — не могу объяснить противоречия в том, что сейчас вам скажу.
Могу только сказать вам правду, как сказали ее вы.
Вы видели, как я взял алмаз.
Перед богом, который слышит нас, объявляю, что только сейчас впервые узнал, что я взял его!
Вы все еще сомневаетесь во мне?
Она или не обратила внимания на мои слова, или не слыхала их.
— Оставьте мою руку, — повторила она слабым голосом.
Это было единственным ее ответом.
Голова ее упала на мое плечо, а рука бессознательно сжала мою руку в ту минуту, когда она попросила меня выпустить ее.
Я удержался от повторения вопроса.
Но на этом и кончилось мое терпение.
Я понял, что снова смогу смотреть в глаза честным людям, только если заставлю Рэчель рассказать все подробно.
Единственная надежда, остававшаяся у меня, состояла в том, что, может быть, Рэчель не обратила внимания на какое-нибудь звено в цепи, — на какую-нибудь безделицу, которая, быть может, при внимательном исследовании могла послужить средством для доказательства моей невиновности.
Признаюсь, я не выпускал ее руки.
Признаюсь, я заговорил с нею со всей теплотой и доверием прошлых времен.
— Я хочу спросить вас кое о чем, — сказал я.
— Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что случилось с той самой минуты, когда мы пожелали друг другу спокойной ночи, и до того момента, когда вы увидели, что я взял алмаз.
Она подняла голову с моего плеча и сделала усилие, чтобы высвободить свою руку.
— О! Зачем возвращаться к этому? — сказала она.
— Зачем возвращаться?
— Я скажу вам зачем, Рэчель.
Вы и я жертвы какого-то страшного обмана, надевшего маску истины.
Если мы взглянем вместе на то, что случилось в ночь после дня вашего рождения, мы, быть может, еще поймем друг Друга.
Голова ее опять упала на мое плечо.
Слезы выступили на ее глазах и медленно покатились по щекам.
— О! — сказала она. — Разве я не имела этой надежды?
Разве я не старалась смотреть на это так, как смотрите вы теперь?
— Вы старались одна, — ответил я, — вы еще не старались с моей помощью.
Эти слова как будто пробудили в ней ту надежду, которую я чувствовал сам, когда произнес их.
Она отвечала на мои вопросы не только с покорностью, но и с усилием ума; она охотно раскрывала мне всю душу.
— Начнем, — сказал я, — с того, что случилось после того, как мы пожелали друг другу спокойной ночи.
Легли вы в постель или нет?
— Я легла в постель.
— Заметили вы, который был час?
Было поздно?
— Не очень.
Я думаю, около двенадцати часов.
— Вы заснули?
— Нет.
Я не могла спать в эту ночь.
— Вы были встревожены?
— Я думала о вас.
Этот ответ почти отнял у меня все мужество.
Что-то в тоне, даже более, чем в словах, прямо проникло мне в сердце.
Только после некоторого молчания мог я продолжать.
— Был у вас в комнате свет? — спросил я.
— Нет, — пока я не встала и не зажгла свечу.
— Через сколько времени после того, как вы легли в постель.
— Кажется, через час.