Не заставляйте меня говорить об этом!
Я хочу отвечать вам спокойно.
Помогите мне сохранить спокойствие.
Перейдемте к чему-нибудь другому.
Она была права, права во всех отношениях.
Я перешел к другому.
— Что я сделал после того, как вышел на середину комнаты и остановился там?
— Вы повернулись и прямо пошли к углу возле окна, где стоит мой индийский шкапчик.
— Когда я стоял у шкапчика, я должен был стоять к вам спиной.
Как же вы видели, что я делал?
— Когда вы двинулись с места, двинулась и я.
— Чтобы видеть, что я делаю?
— В моей гостиной три зеркала.
Когда вы стояли там, я увидела все отраженным в одном из зеркал.
— Что же вы увидели?
— Вы поставили свечу на шкапчик.
Вы выдвинули и задвинули один ящик за другим, пока не дошли до того, в который я положила алмаз.
Вы с минуту смотрели на отворенный ящик, а потом сунули в него руку и вынули алмаз.
— Почему вы узнали, что я вынул алмаз?
— Я видела, как вы сунули руку в ящик.
Я видела блеск камня между вашим указательным и большим пальцем, когда вы вынули руку из ящика.
— Не протянулась ли рука моя опять к шкапу, чтобы, например, запереть его?
— Нет.
Алмаз был у вас в правой руке, а свечку со шкапчика вы сняли левой рукой.
— После этого я опять осмотрелся вокруг?
— Нет.
— Я сейчас же вышел из комнаты?
— Нет.
Вы стояли совершенно неподвижно, как мне показалось, и довольно долго.
Я видела лицо ваше в зеркале.
Вы походили на человека задумавшегося и недовольного своими мыслями.
— Что же случилось потом?
— Вы вдруг пробудились от задумчивости и сразу вышли из комнаты.
— Я запер за собою дверь?
— Нет.
Вы быстро вышли в коридор и оставили дверь открытой.
— А потом?
— Потом огонь от вашей свечи исчез, и звук ваших шагов замер, а я осталась одна в комнате.
— И ничего не произошло больше до той минуты, когда весь дом узнал, что алмаз пропал?
— Ничего.
— Вы уверены в этом?
Не заснули ли вы на короткое время?
— Я совсем не спала, я совсем не ложилась в постель.
Ничего не случилось до тех пор, пока не вошла Пенелопа, в свое обычное время, утром.
Я выпустил ее руку, встал и прошелся по комнате.
На каждый мой вопрос был дан ответ.
Каждая мелочь, какую я захотел узнать, была освещена передо мною.
Я даже вернулся было к мысли о лунатизме и опьянении; и опять невозможность того и другого встали передо мной — на этот раз в показании свидетеля, видевшего меня своими глазами.
Что следовало теперь сказать? Что следовало теперь сделать?
Только один ужасный факт воровства — единственный видимый и осязаемый факт — стоял передо мною среди непроницаемого мрака, окружавшего меня, в котором тонуло все?